По-моему Орджоникидзе приехал в начале лета и сразу же почти попал в августовские события,Вопрос: Вам приходилось до августа видеть Орджоникидзе?Саутиев: До этого я был членом Ингушского Национального Со­вета и там же встречал Орджоникидзе.Впервые я встретил Орджоникидзе в июле месяце, когда он объез­жал Ингушетию и побывал почти во всех населенных пунктах, так что его уже сразу почти все знали.Первое впечатление, которое было на 1-м съезде у нас, в Ингуше­тии от него это то, что Орджоникидзе со свойственной ему откровен­ностью высказывал свое мнение. Своей откровенностью он сразу рас­положил к себе всех. Орджоникидзе потом у нас очень часто бывал в Национальном Совете, где на него смотрели так, что раз Орджоникид­зе сказал, то так оно и будет. Это способствовало тому, что мы говори­ли с народом в Национальном Совете, это подтверждалось появлением Орджоникидзе и, таким образом, ингушский народ к августовским со­бытиям был не только подготовлен, но стал на стороне советской вла­сти. Сам лозунг, выброшенный белыми в августовские дни, был «Бей большевиков и ингушей».Как начались августовские события:Я приехал со съезда поздно, часа в 4 дня и уже через час началась бомбардировка с левого берега Терека. Я в то время жил на Возвышенской улице с семьей. Утором, после начала восстания, я решил пройти по улице. Дошел до улицы Толстого, там из одного недостроенного дома выходит бывший офицер и обращается ко мне.-   Вы полковник Саутиев?.-   Почему Вас это интересует?.-   Просто, как бывшего офицера, хотя бы и так, а что вы хотите?
Тогда он подводит меня к водоразборной будке, где что-то написано испрашивает: – Вы не знаете, что сегодня за события?.  Я ответил, что только что вышел, слышу стрельбу, но точно себе не представляю, что
это такое. Он говорит мне: – Разрешите Вас предупредить, что если вы пройдете, вас могут сейчас же убить как ингуша. Особенно опасно, если Вас застанут казаки. В это время разъезд казаков в 5-6 человек
показался с восточной стороны улицы Л.Толстого, он говорит: «Идем­те, идемте» и потащил меня в ворота. Разъезд поехал в одну сторону, а мы пошли в другую. Он говорит: «Я прошу Вас, не ходите, идите об­ратно домой, видите, идет восстание». Я вернулся обратно. Этот день прошел. Я пытался, кого ни будь послать в Ингушетию, но никого из близких нигде не было.Меня спасли таким образом. Узнали, что Саутиева в Ингушетии нет.На третий день, после того, как началось восстание, в 9 часов утра явилась Ингушская молодежь, звонят. Я посмотрел в окно, как будто лица ингушские. Говорят. Мы пришли за вами, семья молчит. Жена говорит, ты уходи, а мы останемся. А я думаю: черт его знает, что мо­жет еще быть, и говорю приходите через полчаса, все будет готово. В это время бомбы уже метали из окон. В общем, так или иначе, с помо­щью ингушской молодежи я вышел вместе с семьей из дому. После того как мы перебрались через госпитальный двор (нас было семь че­ловек вооруженных) дошли до полотна железной дороги, я говорю мо­лодежи, теперь идите, я пройду, сам и пошел с племянником, семьей и тремя ингушами. Смотрю около железнодорожных мастерских толпа -пешие и конные ингуши. Идти прямо по Базоркинскому шоссе нельзя, потому что на него наступали казаки, у них там стояла засада. Поэтому с правой стороны железной дороги была протоптана пешая дорожка. По ней я отправил в Базоркино семью и племянника, а сам подошел к толпе. Здороваюсь, « В чем дело? Кто у вас старший?» Они говорят старших у нас нет. Смотрю народ верхами, на повозках, на линейках, все ингуши, правда, потом там оказалось несколько человек осетин. Я спрашиваю, где Национальный Совет. Отвечают, что позавчера На­циональный Совет перешел из Назрани в Уваровское имение, что там также почти все ингуши со всех аулов. А мы пришли сюда посмотреть, что делается в городе. В то время как мы говорили подошел близко разъезд казаков, казаки дали залп, ранили несколько лошадей и двух человек ингушей. Толпа стала шуметь. Я спрашиваю «Это у вас по­вторяется часто?» «Да, часто». «А вы что делаете против этого?» -«Ничего». Я спрашиваю, может быть, из бывших урядников кто ни будь, есть, говорят, есть, а мулла есть – нет. Вышли несколько человек из служивших в ингушском полку человек 20-30. Я их собрал и гово­рю. «До тех пор, пока мы не сгоним казачью заставу с того холма, бу­дут повторяться такие вещи». Вам необходимо занять холм и иметь там свою заставу. Тогда вам ничего не будет. Я сам не имею директив Народного Совета и ничего сделать не могу. А пока пойду с этими людьми и мы сгоним эту заставу и она больше не придет, потому что казаки также боятся, как и мы. Вы не принимаете мер против них, вот они и работают. Я отправил шесть человек в обхват вправо и шесть человек в обхват влево. Когда казачья застава увидела нас, она сразу бросилась бежать, оставив часть своей амуниции и лошадей. Мы разбились на три отделения, на холме я оставил пять человек. А затем, говорю – нужно их сменять. Оставил еще для связи 5-6 человек, вер­нувшись обратно, взял с них слово, что они организуют три смены, назначат старших и, таким образом, не будет повторяться эта история с обстрелом. В это время подходит ко мне Арсагов и еще 5-6 человек керменистов. Они обратились ко мне, говорят, что мы в силу необхо­димости вынуждены были бежать из города, отстали и выбрались в эту сторону, мы бы выпросили, чтобы нас не принимали за врагов в этой среде, так как в городе мы жить не можем, а ехать, не знаем, куда и как. Я объяснил населению, что эти осетины керменисты, которые так же, как и мы стоят за революцию и за советскую власть. Я знаю их лично, они вам в будущем помогут, а сейчас мы должны им помочь и не трогать их. Народ так и обещал. Между прочим, они были верхами. В общем, примирение состоялось, и я говорю Арсагову: «Если хотите поедем дальше в Уваровское, вы там можете быть также спокойны, а если не хотите, можете основаться здесь».Я прошел по дороге с километр. В это время навстречу едет ин­гуш на арбе, он довез меня до камбилеевского моста, а оттуда дошел в Уваровский сад, где находился Народный Национальный Совет. Там я застал двух членов нашей фракции. Мне сказали, что у них собралось много народа, и никакой связи с городом нет, что они хотели бы от меня узнать новости, потому что я был в городе и знаю, что там дела­ется. Я им рассказал о положении, сказал, какие вывешены лозунги. После рассказа Председатель Национального Совета Джабагиев собрал сейчас же Национальный совет, на котором я сделал приблизительный доклад в том же духе, что я видел в городе, какое впечатление и т.д. Я задал вопрос, имеете ли вы право по конституции Национального Со­вета объявлять войну или мир. Мне сказали, что нет, и мы решили, что один Нац. Совет не может решить этот вопрос. И постановили на дру­гой же день собрать Национальное Собрание всего ингушского народа, для того чтобы население узнало, за что будем драться или не драться.Вопрос: Орджоникидзе был на этом заседании?Саутиев: На заседании не был, а на съезде был, причем на съезде Орджоникидзе выступал. Все было подготовлено. На другой день со­брался многолюдный съезд, собравшиеся не вмещались в поселение. В каждом дворе стояло по несколько арб. На этом съезде давали возмож­ность выступать всем. Выступал и Орджоникидзе. В конце концов, выбрали тройку в составе Джабагиева – председателя национального совета, Исак – муллы Чапанова и меня, причем шариатская часть воз­ложена была на Чапанове, гражданская на Джабагиева и военная на Саутиева. Орджоникидзе знал об этих кандидатурах и одобрил их. Я лично говорил, что я еще офицер молодой и считал бы необходимым, чтобы был еще кто-нибудь из полковников или генералов. Националь­ный совет настоял на том, чтобы был только я. Орджоникидзе говорит «Все равно, так или иначе, будешь ты». При Национальном Совете у нас был и Военный совет, туда входит три генерала, два полковника. Таким образом, с этим было покончено. В этот же день было выделено из офицерской молодежи 2-3 человека, из которых одного я посадил в канцелярию, так как было некому писать. Тут же мы выделили от каж­дого аула, в зависимости от количества, населения людей, составили отряды, или, как их называли, сотни, назначили во главе каждого их муллу, или Муталима. Между прочим, был Кази-мулла и Шадиев, ко­торых хорошо знает Орджоникидзе.Налицо оказалось громадное количество бойцов. Назрановские и горские аулы оказались почти все. Нам пришлось взять назрановцев, а из окраинных аулов, соприкасавшихся с казаками – только часть. Мы вынуждены были взять эту часть только потому, что иначе эти аулы считали бы себя кровно обиженными нами, если бы мы отказались от их услуг в нашей борьбе. Оставшихся мы направили к казачьим грани­цам, опасаясь нападения со стороны Карабулака.По окончании съезда формирование отрядов и составления спи­сков было поручено начальникам отрядов. Карты у нас были пятивер­стные. Сам я в этих станицах, к сожалению ни разу до этого не был. Мы – все тройка, чтобы разработать план пошли в дом Уварова. Пер­вая задача была с наступлением сумерек прекратить связь между горо­дом и хутором Тарским (Ангушт). Вечером это было выполнено, и мы получили теперь телефонные провода. Сейчас же мы поставили заслон между городом и Сунженскими станциями ниже Сапицкой будки. Не помню, был ли тогда Фигатнер. Тогда большевиков среди нас было мало и сил было мало в Красной Армии. Объектом наших действий были эти три станицы. Мы должны были обезоружить их или добро­вольно или путем насилия. Добровольно они не соглашались (мы им писали об этом). Теперь мы наметили, чтобы горцы Галашкинского района наступали на Воронцово-Дашковскую (Товзин юрт). Сурхохи, Экажево, трое Ачалуков (Верхнее, Среднее, Нижнее) и Назрановские аулы на станицу Сунженскую. Долаково, Кантышево, Базоркинские хутора и Барсуки на хутор Тарский. В общем, составилась непрерывная боевая линия. Таким образом, уже к утру после съезда мы станицы обложили.Утром Галашкинский район начал наступать через хребет и леса на Воронцово-Дашковскую (Товзин-юрт) по единственной малопроезжей лесной дороге. У них была старая пушка, оставшаяся со времени Кавказской войны и заряжавшаяся камнями. На волах они подняли ее на хребет Сайбиндук, заряжали ее чем угодно. Потом шла сильная ру­жейная стрельба. И Воронцово-Дашковская (Товзин-юрт) была взята раньше всех.По всей линии было задано, ни кого не выпускать из станицы, ни кого не выпускать в станицы и суживать кольцо осады. По нашим све­дениям, Сунженская (Ахки-юрт) была хорошо укреплена. Вокруг нее были проволочные заграждения и волчьи ямы. Так как еще в апреле была взята станция Фельдмаршальская (Алхасты) теперь Асиновское ущелье находилась в нашем ведении, и никто нам оттуда не грозил. Таким образом, станицы на другой день были отрезаны как от города, так и от прочих станиц Сунженского отдела.На второй день всем станицам опять было предложено, доброволь­но разоружится. Они отказались. Тогда было принято решение в удоб­ных случаях открывать огонь, суживать кольцо осады и войти в огне­вую связь с охранявшими станицы казаками.Все вопросы военных действий согласовывались с Серго, и в даль­нейшем он постоянно держался в курсе дел. Одновременно в городе тоже шла неравная борьба с восставшими казаками.На третий день осады в наш штаб явился Чермен Баев и от имени осетин (когда началась эпопея, масса осетин с городских слободок ук­рылась в хуторе Тарском) просил нас пропустить их в селение Ольгинское. Нами сейчас же была написана соответствующая бумага пол­ковнику Рошупкину. Ввиду того то, что дети, женщины и старики ук­рылись у вас от огня, мы просим пропустить их через линию фронта в селение Ольгинское. Баев с этим ушел.Кажется, что в вечер того же дня Баев сообщил нам, что Рощупкин отказывается выпустить их.На другой день мы вновь подтвердили и Рошупкину и атаману ху­тора Тарского нашу просьбу и прибавили, что вы несете всю ответст­венность за жизнь детей и стариков. И по взятии станиц мы будем спрашивать у вас за их жизни.На следующий день мы получили согласие на выход осетин. Ме­стом выхода был назначен хутор Гадаборшева. И вот осетины, дети, женщины, старики – и священников было много, выехали на своих подводах из Тарской (Ангушт). От Ингушей была выделена соответст­вующая делегация. Обнимались. В первый раз я видел, как целовались осетинские священники и ингушские муллы. В рот землю брали. Кля­лись: вечной дружбе с ингушами. Они заверяли, что завещали своим внукам и правнукам вечно хранить дружбу с ингушами. Мы из одного гнезда вышедшие птички.Мы дали им провожатых и проводили их через Базоркино. Когда эта громадная колонна шла через мост, ольгинцы испугались и хотели бежать. Чермен выскочил вперед и успокоил их.На четвертый день осады приехал Саша Гегечкори и просил помо­щи. Сражаясь в городе, он отступил уже за Курскую слободку.Среди городского населения начинались колебания.-Сколько тебе надо?-                                                         -Человек сто- полтораста -                                                              Я дал ему триста человек, главным образом базоркинцев под ко­мандой Кази – Муллы и Шапиева.Ты встретишь их завтра на рассвете у Курской слободки. Их при­ход настолько воодушевил красных, что белые в тот же день были из­гнаны до Чугунного моста, на другой день – за Чугунный мост и город считался уже взятым.Эти наши всадники, которые прибыли в город, были использованы потом как ядро для организации Владикавказского Ингушского отряда.Для нашей тройки характерен такой момент. На первом же заседа­нии ее Васан-Гирей Джабагиев настаивал на том, что нужно сразу уда­рить по станице Сунженской, как наиболее укрепленной.(Там было много воинских частей, были Волжский и Кизляро-Гребенской полки, много офицеров. А ведь наш брат горец, как ни храбр он, на фонте не был).Я доказывал, что если налет будет неудачен, мы можем потерять не только хутор Тарский, (Ангушт), но и свое Базоркино, так как в случае неудач боевое настроение ингушей может сразу упасть. Спор разгорелся горячий. Нас было трое и Гапур Ахриев. Дело дошло чуть не до драки. Я настаивал на том, что нужно действовать осторожно и уверенно и говорил, что если всеми силами распоряжаюсь я, на это не пойду.Член нашей тройки Чапанов считался шейхом. Васан-Гирей пред­ложил: Давайте спросим нашего шейха, о Мулла продолжал сидеть, нахлобучив папаху и держа руку в кармане: перебирал четки.Джабагиев обратился к нему:Ты видишь, мулла мы спросим о том наступать ли нам прямо на Сунженскую (Ахки юрт), или нет? Мусса говорит, что нет. Каково твое мнение.-Я согласен с Муссой, ответил Чапанов -                                                                                              -А почему? Мне так кажется -                                                                                                       А мне кажется, что он шейх, – обрадовался я.- Черт с тобой. Я не хочу оставаться в дураках. Делай что хочешь. А мы могли делать что хотели. Ведь по избрании нашей тройки народдал клятву:Исполнять все, что тройка скажет. Эта тройка ответственнаяперед богом, а ни перед нею.Каждый день мы суживали осаду. Казаки нервничали. Наши тоже. Хотелось по скорее взять их. Подошел день, когда я решил сделать удар, начав с хутора Тарского (Ангушт) наиболее выдвинутого. Взяв его, мы сразу же расчленили бы станицу Тарскую (Ангушт) от стани­цы Сунженской (Ахки-юрт).Чтобы действовать вернее, мы часов в одиннадцати утра открыли по Сунженской (Ахки-юрт) артиллерийскую стрельбу. Отрядам, осаж­давшим Сунженскую (Ахки-юрт) было приказано форсировать огонь и по возможности продвигаться, но не далее указанной зоны: на ору­жейный выстрел. Все это сделало свое дело. Из станицы Тарской (Ан­гушт) и из хутора была послана помощь Сунженской (Ахки-юрт). День был пасмурный. Я объехал весь фронт. Дело в том, что взятием Ворон­цово-Дашковской (Товзин-юрт) мы создали в свое время угрозу тылу Сунженской (Ахки-юрт). Против хутора Тарского (Ангушт) стояло два допотопных орудия. Со стороны Сурхахов были две гаубицы. Бомбар­диром у нас был красногвардеец, оставшийся от какого то отряда.-Первый выстрел в церковь – предложил он.-                                                                                                        -А ваша религия позволяет вам? – спросил я, и он ответил:-Ничего.-                                                                                                 Первым выстрелом он снес колокольню.Тогда давайте уменьшать и увеличивать прицел, чтобы снаряды падали по окраинам станицы.Я условился, что вечером три выстрела из гаубицы будут сигналом к наступлению на хутор Тарский (Ангушт). Что так только наши при­близятся к стогам, они подожгут их и это будет знаком того, что хутор взят.Дали три гаубичных выстрела. Начали наступать на хутор Тарский, а вокруг Сунженской форсировали огонь. Как только загорелись стога, я въехал в хутор, взятый без больших потерь. Было еще условленно, чтоб никаких грабежей не допускать. И это было выполнено.Взяв хутор, мы поставили заслон между станицами и Сунженской (Ахки-юрт) и Тарской (Ангушт). Мне было ясно, Рощупкин, осознав ошибку, сделает попытку отбить хутор. Поставили четыреста человек с наказом, что если будет наступление со стороны Сунженского (Ахки-юрт), подпустить наступающих на сорок шагов и тогда открыть огонь. После этого я направился в Базоркино. Ночь. Дождь. Камбилеевка разлилась, так что нельзя было определить, куда она течет, где искать бро­ду. Вдруг выстрелы, мы поскакали обратно: Или победа навсегда, или поражение. По дороге встретили трех всадников, думали, что это казаки.Мы шли с донесением, что нападение на нас было. Мы его от­били.Приехали в штаб. Там Вассан-Гирей.Сегодняшний день – день счастья: станицу, отобранную у нас шестьдесят лет назад, мы взяли обратно.В ту же ночь было написано в Сунженскую и Тарскую предложе­ние, без дальнейшего кровопролития до двенадцати часов дня сдать оружие и сдастся.Парламентеры отправились с письмом в Сунженскую, а напра­вившиеся в Тарскую встретили в пути делегацию из пяти стариков. Стариков доставили в штаб и они сообщили, что они присланы сюда в качестве заложников того, что оружие будет сдано.Мы им ответили, чтоб оружие они сдали, что все остальное решит советская власть и отпустили их к большому их удивлению. Они уеха­ли и в одиннадцать часов дня часть Тарского оружия была доставлена в штаб на подводах.Около двенадцати часов [Рощупкин] сообщил, что он готов сдать оружие и одновременно направляет подводы с оружием.В то время как мы этот ответ получили, приехал Серго, Бутырин и другие. Город был уже освобожден от белых. Они нас поздравляли. Мы стояли радостные. И в это время появился над нами аэроплан, сбрасывавший прокламации, в которых Бичерахов предлагал Сунжан-цам держаться и сообщал, что помощь идет.А казаки уже выгружали оружие и ругались. А Серго смеялся:- Ничего. Пусть идет. Мы ему тоже покажем.В течение трех дней Сунженская станица сдавала оружие: два ору­дия, много бомбометов, пулеметов. Далеко не все они сдали.Даже в 23 году мы находили в колодцах патроны, упакованные в цинковые ящики, пулеметы зарытые на кладбище и т.д.Взятием станиц августовское восстание было ликвидировано.Станицы были разоружены и Народный Совет предложил в тече­ние определенного срока выселиться в Моздокский район.Очень характерен такой случай. С казаками, сдававшими оружие, приехал Воронцово – Давшковский старик, старше ста лет. У него в станице была пасека и дом полная чаша. Казаки плакали, когда сдавали оружие, проклинали, ругались. И этот старик сказал им:«Вы плачете, а я смеюсь. Я был самым богатым человеком в ста­нице. У меня было столько-то ульев пчел, столько-то скота, а теперь я заплатил свой долг. Я помню, как когда мы выселяли ингушей, мы не давали им допечь хлеб и выбрасывали детей из люлек».Это произвело большое моральное действие. И слезы прекрати­лись, и злоба исчезла. По крайней мере, на данный момент.В феврале 19 года мы имели уже дело с Деникиным, который про­шел всю Кубань, Дон и Терек. Не встречая сопротивления, дошел он до города и до наших аулов – Кескема, Долакова, Кантышево.Сведения о движении Деникина у всех у нас были довольно скуд­ные.В городе дело обстояло так: западной частью города командовали Гикало и Агниев (Гегечкори был уже ранен). Против них действовал Шкуро. Против Долаково и Кантышево наступали генералы Гейман и Расторгуев. Генералу Ляхову принадлежало общее командирование. Уполномоченным по Терско-Дагестанскому краю был генерал Эрде-ли.Цель обоих направлений – городского и Долаковского – заключа­лось в том, чтоб перерезать большевикам путь при их отступлении на Грозный. Отряду, наступавшему на город, задано было, сверх того за­хватить Военно-грузинскую дорогу и препятствовать отступлению большевиков в Грузию.В Кескемском районе, во главе добровольческого отряда был гене­рал Султан – Келеч – Гирей (черкес). Сотня черкесов быстро прошла, не заметив наших людей, стоявших в охране. День был туманный. Сотню окружили и захватили. Узнав об этом Келеч – Гирей (была пят­ница) явился в мечеть и поклялся там, что он не знал, что ингуши про­тив Деникина. Он дал слово прекратить всякое наступление и продол­жать путь дальше по казачьим станицам, вдоль Терека.Ну, если ты даешь слово, уходи, ответили ему старики. Он слово выполнил. Ушел обратно и направился по терским станицам. Говори­ли, что белые предали его за это суду.Взамен Келеч – Гирея стал действовать отряд, под командой какого-то артиллерийского полковника. Отряд был более сильный: артил­лерия, пластунская бригада и кавалерия. К этому времени бои завяза­лись и под Долаковым. На долаковском фронте Серго очень часто бы­вал сам. По словам Деникина ему под Долаково было оказано самое отчаянное сопротивление.В Кескемском районе артиллерийский полковник начал наступле­ние, имея карательные тенденции, причем участвовали в боях все три рода оружия. Белые сосредотачивались в Муртазово и потом через Ахлово и Исламово переходили на ингушскую территорию. Полковник, имея впереди пластунов, пошел в наступление галопом.Но и оно оказалось катастрофически неудачным. Одних трупов пластунов было поднято девятьсот слишком от Кескемского озера и до Акбоша. Пластунов тоже ингуши пропустили в тумане, хотя те имели дозоры и разъезды. Потом с места в карьер на них налетели конные и стали рубить. Они быстро спешились и стали рубить врукопашную. Кабардинцы никакого участия в этих боях не принимали, потому что Калмыков и Катханов находились в Ингушетии и были заняты боями на Камбилеевке.После такой неудачи белый отряд никаких серьезных действий не предпринимал. Ограничивался нащупыванием и разведкой. И вступил на ингушскую территорию лишь тогда, когда пали город, Долаково и Кантышево.Бои под Долаково и Кантышево продолжались шесть – семь дней. Были рукопашные схватки. Разъезды сплошь да рядом сталкивались. Бои шли непрерывные и Деникин все время подкреплял своих, чем только мог.В ночь падения Долаково последние наши части отступили на На­зрань и через день Серго и комиссары ушли на Галашки.Что касается города, то от точной информации воздерживаюсь. Одно могу сказать: отряды, отступавшие в Грузию, прошли благопо­лучно, потому что им помогали и Редантский район и Длинная Долина. В общем командование добровольческой армии не смогли выполнить задачу – задачу перерезать путь, отступающим в Чечню и в Грузию.Генерал Деникин произнёс о нас:«Эта самая маленькая количественно нация на Северном Кавказе, оказала самое серьезное сопротивление».Имело колоссальное значение та глубокая вера и уважение, какие внушил к себе Серго. У нас нет ни одного аула, где бы не был Серго, где бы он с население не говорил. Доверие к ней облегчало работу пар­тийцев из ингушей. Ингушские массы верили в Серго и были все за одного и один за всех. Благодаря этому ингуши смогли вынести те ис­пытания, какие выпали ни их долю. Ведь врагов и исконных и искус­ственно натравленных было у ингушей много.Серго придавал громадное значение действиям в Назрановском и Кескемском районах. Если бы ингуши пропустили белых, то пути от­ступления были бы перерезаны. Ведь так принято в военной науке: пути отступления должны быть обеспечены. Серго обеспечил их.Карательные  мероприятия Деникина еще более укрепили нена­висть ингушей к Деникину. Серго сказал: – Я не скажу, прощай, не до свидания. Придти мы придем и придем с победой. 

РЦХИДНИ. Ф 85, «Г.К. Орджоникидзе», Оп. 1.

Архивный вестник ГАС РИ , 2007 г. (вып. IV)   

Обсудить на форуме

Предельная идеологизированность официозных версий недавнего обострения ситуации в Южной Осетии, озвучиваемых в Москве и Тбилиси, делает невозможной доверие к ним. Острая необходимость в комментариях профессиональных, свободных от идеологических шор историков очевидна. Каждое мнение специалиста привлекает особое внимание. В частности, не могло не вызвать интереса и недавнее интервью известного российского ученого, доктора исторических наук, профессора Валерия Дзидзоева, завкафедрой политологии Северо-Осетинского государственного университета им. К.Л. Хетагурова, данное сетевому изданию «Georgiatimes» (Данное издание принадлежит российской пропагандистской машине pravda.ru и является российским средством дезинформации – ред. ), тем паче, что его оценки и выводы, согласно редакционному анонсу, опираются на «Исследование объективно подтвержденных исторических фактов».

Увы, уже при чтении первых строк интервью, возникает серьезное недоумение. «Российская, а тем более, мировая общественность, – декларирует г-н Дзидзоев, – недостаточно осведомлена об истории южных осетин, которая подвергалась и подвергается систематической и массированной фальсификации со стороны ученого сообщества Грузии (…) и в дореволюционный период (до 1917 г.), и в годы Советской власти». После столь серьезной заявки читатель вправе ждать убийственно доказательных аргументов. Однако первый же тезис профессора вызывает, как минимум, недоумение. «В 1774 году Осетия добровольно присоединилась к Российской империи, – констатирует Валерий Дударович, отвечая на вопрос «Давайте обратимся к истокам проблемы?». – Следует подчеркнуть, что в то время не было четко установленных (как, например, сейчас) границ между Осетией и Картли-Кахетинским царством. Грузии в ее сегодняшнем виде в то время еще не существовало. В составе Российской империи единый осетинский народ оказался разделенным административными границами». Более чем спорная группа утверждений. Прежде всего, Картло-Кахетинское царство в те времена, действительно, существовало, а вот «Осетии», как единого субъекта политики, не было. Были территории, населенные этносом, организованным в «вольные общества». То есть, пребывающим на до-государственной, «военно-демократической» ступени социально-политического развития. Таким образом, в 1774 г. о покровительстве Россию просила не «Осетия», а старейшины «обществ» иронов, осетин, живущих севернее хребта. Были ли среди них представители «обществ» кударских, обитающих южнее хребта? Честно говоря, не знаю. Но проверять нет особой необходимости. Если и были, то просить о покровительстве не имели никакого права. Поскольку, в отличие от иронцев, живших на своих, никому не подчинявшихся территориях, населяли земли, входившие в Восточно-Грузинское царство и должным образом демаркированные. Что подтверждает, противореча своему же исходному тезису, и г-н Дзидзоев, справедливо указывая, что «Северные осетины входили в Терскую область, а южные – в Тифлисскую губернию». Дело в том, что границы образованной в 1801 г. Тифлисской губернии точно соответствовали границам упраздненного Картло-Кахетинского царства. Никаких территориальных приращений за счет Терской губернии не производилось. А если так, то выходит, что земли, населенные кударцами, вошли в состав Российской империи именно как один из регионов Картло-Кахети в 1801 году и, соответственно, . А раз так, то ни о каком «добровольном вхождении» кударских «обществ» под покровительство России в 1774-м говорить нельзя. Современники, между прочим, в этом нисколько не сомневались. В классическом труде академика Николая Дубровина «История войны и владычества русских на Кавказе» (том 1, СПб.,1871, с. 187) кударцы вполне четко названы мигрантами, пришедшие с севера в поисках пахотных земель. Да, они враждовали с местными феодалами, пытавшимися закрепостить переселенцев. Но к центру были вполне лояльны. В ходе Картлийского восстания 1804 года, проходившего под лозунгами реставрации династии Багратиони, кударские «общества» выступили не против «царя Юлона» (как следовало бы, исходя из тезисов г-на Дзидзоева), а в его поддержку, оказав, наряду с мтиульцами, наиболее ожесточенное сопротивление российским войскам.

Не менее вольно излагает профессор Дзидзоев и другие исторические факты. Безусловно, вопрос корреспондента («А как на территории России появились грузины?») сформулирован нечетко, но как бы его не трактовать, ответ Валерия Дударовича («Они, в отличие от осетин, вошли в состав Российской империи значительно позже и по частям») не выдерживает критики. В самом деле, если журналист, говоря «грузины», подразумевает представителей этноса, то мощная восточно-грузинская диаспора существовала в Москве примерно с середины 17 века, будучи прочно интегрирована в общественно-политическую жизнь России на всех уровнях. Не приводя хрестоматийных примеров, упомянем хотя бы тот малоизвестный факт, что следственную бригаду, «раскрутившую» дело знаменитой Салтычихи, наряду с полицейским следователем Степаном Волковым, возглавлял следователь прокуратуры Дмитирий Цицианов-Цицишвили. Если же подразумевался аспект политический, то опять-таки тенденция к кооперации с Россией со стороны грузинских государств наметилась задолго до 1774 года. Александр Кахетинский, как известно, просил Бориса Годунова о «покровительстве» еще в конце 16 века; к Алексею Михайловичу с такой же просьбой обращался Теймураз I, а к Петру I – Вахтанг VI. Правда, по объективным причинам кооперация тогда не состоялась, но факт есть факт.

Удивляет и трактовка г-ном Дзидзоевым Георгиевского трактата. Этот документ, как он правильно указывает, «сыграл выдающуюся роль в спасении грузинского народа, в защите разрозненных грузинских земель от иноземных захватчиков», однако утверждать, что именно на основе этого договора «грузинское царство (…) вошло в состав Российской империи» нет никаких оснований. Режим «мягкого» протектората, предусмотренный Георгиевским трактатом, отнюдь не означал «вхождения в состав», случившегося гораздо позже, на основе Просительной Грамоты Георгия II. Ссылки на Георгиевский трактат, как на «объединительный», конечно, бытуют в обиходе публицистов, но из уст историка столь высокого ранга слышать их, как минимум, странно. Впрочем, вольное толкование истории, судя по всему, вообще является специфической чертой исследовательской методики г-на Дзидзоева. «Россия, – рассказывает он, – настоятельно советовала Грузинскому царю Ираклию II сохранять единство грузин, избегать междоусобной розни, борьбы феодалов друг с другом. Необходимо было в первую очередь наладить натянутые отношения Картли-Кахетии с Имеретинским царством. В 1801 году оно также вошло в состав Российской империи. Замечу, что Россия тогда не только настроила против себя Персию и Турцию, которые претендовали на Грузию и на Кавказ в целом». Здесь удивляет решительно все.

Во-первых, в Картли-Кахети, в отличие от Западной Грузии, не было необходимости «избегать феодальных усобиц», поскольку с этим злом царская власть покончила задолго до подписания Трактата; во-вторых, отношения Картли-Кахети с Имерети при всем желании нельзя оценить, как “натянутые” – с 1758 года двумя царствами был заключен и с тех пор неуклонно исполнялся договор о добрососедстве и взаимопомощи, а последний имеретинский царь Соломон II был внуком, единомышленником и ставленником Ираклия II. Отказавшегося, кстати, в его пользу от власти над Имерети и, следовательно, от воссоединения Восточной Грузии с Западной. В-третьих, совершенно неясно, почему Россия именно присоединением Грузии «настроила против себя» Турцию и Иран, если противостояние с Турцией было одной из основных инвектив российской политики, начиная с конца 17 века, а тенденция к проникновению в Азербайджан, а значит, и конфронтации с Ираном, наметилась еще при Петре I. На фоне всего этого безудержного фантазирования на грубую фактическую ошибку (дата присоединения Имеретии к России дана «с упреждением» на 9 лет) можно уже не обращать внимания, приняв ее за – дай Бог! – опечатку, а не за показатель уровня знаний уважаемого профессора.

Впрочем, исторические экскурсы для г-на Дзидзоева не более чем фундамент для тезиса о невозможности сосуществования грузинского и осетинского народов в рамках единого государства. Никак иначе нельзя истолковать настойчивые, если не сказать назойливые заявления о «трех геноцидах» осетинского народа, по мнению Валерия Дударовича, имевших место в 1920, 1991-1992 и 2008 годах. Не секрет, что именно теория «трех геноцидов» на сегодня является идеологической основой отстаиваемого фактическими властями Цхинвали права Южной Осетии на сецессию. Основа эта, однако, крайне зыбкая. Международное право определяет «геноцид» (от γένος — род, племя и caedo — убиваю) как действия, совершаемые с намерением полностью уничтожить какую-либо этническую или расовую группу, как правило, на основе теоретического обоснования ее «неполноценности» или угрозы с её стороны самому существованию атакующего этноса (расы), и реализуемые через: (а) официально утвержденное убийство членов этой группы исключительно по национальному признаку, (b) насильственного ограничения самовоспроизведения этноса, в том числе и путем принудительного изъятия детей, (d) иного создания жизненных условий, рассчитанных на полное физическое уничтожение этой группы. Формулировка исчерпывающая. И ни одно определение, содержащееся в ней, к случаю грузино-осетинского противостояния неприменимо. Да, в ходе гражданских войн 1919-1920 и 1991-1992 годов на территории Грузии центральное правительство применяло против инсургентов жесткие репрессивные меры, подходящие под определение «военные преступления» (свидетельством этого являются соответствующие страницы из дневника Валико Джугели, одного из «усмирителей» восстаний 1920 года). Да, некоторые акции неофициальных вооруженных групп в 1992 году («Зарская трагедия») выходят за рамки человеческого понимания. Но при всех эксцессах такого рода, увы, неизбежных в гражданских войнах, власти Грузии (и при меньшевиках, и при режиме Гамсахурдиа, и в период «пятидневной войны») ставили перед собой задачу исключительно политическую: восстановить власть центра в мятежном регионе. Ни о физическом уничтожении осетин, ни о выселении их в резервации речи не было (да и 2000 «августовских» жертв по сей день остаются пропагандистской формулой). Тем более, не было речи об официальном объявлении кударцев «недочеловеками». Что, впрочем, и невозможно, учитывая количество смешанных осетино-грузинских семей.
Подведем итоги. Можно считать доказанным, что основные тезисы профессора Дзидзоева – (а) о добровольном вхождении кударских (южно-осетинских) территорий в состав России отдельно от Картло-Кахети, и (б) о «геноцидах» Грузией осетинского народа, – являются надуманными и противоречат объективным фактам. При всем почтении к Валерию Дударовичу, его званиями и, несомненно, имеющимся в его активе заслугам, думается, что в данном случае ученый поступил крайне опрометчиво, поставив свой научный авторитет на службу пропаганде. Разумеется, каждый человек имеет право на политическую позицию. Но историк, на потребу своим политическим взглядам перекрашивающий историю в выгодные для заказчика тона, едва ли сохраняет право на доверие. Мне, честное слово, не хотелось бы называть профессора Валерия Дзидзоева фальсификатором. Увы, не моя вина в том, что иного определения подобрать невозможно.

Лев Вершинин

Обсудить на форуме

Изглаживать было что. Непритязательная по внешности русская пыточная система не имела в своем распоряжении экзотических приспособлений, как, например, инквизиция испанская. Зато отечественные мастера пользовались с большим искусством скудным домашним инвентарем. Главным орудием пытки был кнут. Да не введет читателя в заблуждение слово, речь идет не о безобидном пастушьем хлысте, а о невиданном более нигде в мире довольно изощренном орудии. По описанию внимательного иностранца (внимательного вдвойне, ибо он испытал действие инструмента буквально на собственной шкуре) «кнут состоит из заостренных ремней, нарезанных из недубленой бычачьей шкуры и прикрепленных к короткой рукоятке. Чтобы придать концам большую упругость, их мочат в молоке и затем сушат на солнце, таким образом они становятся весьма эластичны и в то же время тверды как пергамент или кость». Кнут специально готовили к экзекуции, оттачивая края ремней, в результате он при каждом ударе вырывал из спины человека, вздернутого на дыбе, большую полосу кожи. Палач мог убить человека тремя ударами, но искусство ката заключалось в том, чтобы длить истязания, не лишая пытуемого жизни и даже сознания. Нормой считалась 30 ударов за «сеанс» (в просторечии говорилось — «вечерня»), но часто, особенно в политических розысках, давалось и до 400 ударов зараз. Обычаем полагалось пытать не более трех раз. Не признавший своей вины на трех пытках считался «очистившимся кровью» и отпускался на свободу. Впрочем, и это правило не соблюдалось неукоснительно, особенно при расследовании «больших государевых дел». Так во время стрелецкого розыска 1698 года один удалец не повинился, выдержав 12 пыток, но его все равно казнили.

Леденящие кровь обычаи российского «розыска» описаны в исторической литературе в больших подробностях***. И на первый взгляд александровский указ лишь продолжает ряд гуманных благопожеланий предшествующих сердобольных российских правительниц. Действительно, еще при веселой царице Елизавете Петровне применение пытки было несколько ограничено: перестали пытать растяп, допустивших «в простоте» описку в монаршем титуле, и детей до 12 лет (Сенат хотел было изъять из- под кнута всех малолеток до 17-летнего возраста, но Синод настоял на 12 годах, поскольку с этого возраста российские подданные вступали в брак). Екатерина Великая многократно просила частным образом, чтобы следователи не слишком усердствовали, и даже в своем «Наказе» комиссии для составления нового уложения вслед за модным итальянским правоведом Чезаре Беккариа громогласно провозгласила, что «употребление пытки противно здравому, естественному рассуждению; само человечество вопиет против оных и требует, чтоб она была вовсе уничтожена». Но законом пытку не отменила. И не удивительно. Пытка была едва ли не важнейшим инструментом утверждения самодержавия.

Эта связь между становлением российского «самовластья» и «прелестями кнута», гораздо более тесная и имеющая гораздо более прочное содержательное основание, нежели просто «грубость нравов», известна менее, чем сам пыточный обычай. Суть этой связи заключается в том, что пытка — непременный атрибут «розыскного» судебного процесса.

Древность наша не знала пытки как рутинного приема судебной процедуры. И в Древней Руси, и в удельный период суды вершились публично, причем безусловно господствовал процесс «состязательный», состоящий в споре двух равноправных сторон перед судьей, оценивающим свидетельские показания по внутреннему убеждению. Главным двигателем правосудия был свободный гражданин, которому принадлежал как почин возбуждения дела, так и бремя доказывания, государственная же власть дорожила своей судебной функцией только как источником доходов и вовсе не рассматривала ее как инструмент влияния на подданных в желательном направлении. Собственно, только такой способ отправления правосудия в России назывался «судом» до самого XVIII века, когда этот тип процесса был окончательно вытеснен государственным «розыском».

По мере «распухания» московского государства и власть московского государя начинает далеко распространяться за те пределы, которые ставил ей древний вольный обычай. С конца XV столетия государственные преступления (умысел на жизнь и здоровье государя, измена), а потом — все уголовные и даже многие гражданские правонарушения начинают трактоваться как покушение не на частные права, а урон общему государственному порядку. Государство соответственно становится не только судьей, но единственным законным истцом по всякому делу. И «суд» постепенно уступает место инквизиционному «розыску», при котором на уполномоченного государственного чиновника разом возлагаются обязанности следователя и обвинителя, защитника и судьи.

Значение «розыска» для развития «гражданственности» уже сто лет назад исчерпывающим образом очертил профессор уголовного права Петербургского университета Иван Яковлевич Фойницкий. В розыскном процессе, писал он, «идея государственности… поглощает все другие: права личности отрицаются в обвиняемом, который становится предметом исследования, подлежащим экспериментам самым суровым во имя государственного интереса; отрицаются эти права в обвинителе, которого заменяет безличная воля закона, наперед стремящаяся определить движение процесса; отрицается и в судьях, которые связываются формальной теорией доказательств».

Судья обязан в розыскном процессе руководствоваться при оценке доказательств не «внутренним убеждением», а «внешним» указанием закона. Закон же детально определял силу доказательств, подразделяя их на «совершенные» и не вполне совершенные. Самым совершенным доказательством почиталось личное признание обвиняемого, а наиболее прямым и простым путем добыть такое признание, естественно, оказывается пытка.

Утверждение розыскного процесса в России идет рука об руку со становлением российского «самодержавства». Впервые его элементы обнаруживаются в первом московском «общерусском» судебнике 1497 года, а абсолютного преобладания в судебной практике он достигает в 1716-м, когда составленное лично Петром Великим для военных судов «Краткое изображение процессов» стало обязательным руководством для всех судов вообще.

Таким образом, одним из первых своих распоряжений в качестве полноправного монарха (указ последовал через неделю после коронации) Александр I — воспитанник швейцарского республиканца Фредерика Лагарпа — совершал важнейший поворот к освобождению в подданных граждан, на который не решились ни кроткая Елизавета Петровна, ни российская Минерва — Екатерина Великая. Акция эта имела бы большое значение, будучи встроена в общую цепь реформ, обсуждавшихся тогда государем с «молодыми друзьями» в рамках неформального «негласного комитета» и позднее получивших форму завершенного и связного плана во «Введении к уложению государственных законов» Михаила Сперанского. Однако «русский сфинкс» не привел в действие другие части плана. Монаршая воля никогда не может быть вполне последовательной в отсутствии обязывающих общественных институтов, которые одни только и способны обеспечить непрерывное совершенствование государственного порядка.

Розыскной процесс был решительно уничтожен в эпоху великих реформ Александра II с введением в ноябре 1864 года новых судебных уставов. Но, что характерно, как только государство в России начинает «пухнуть», возвращается и инквизиционный «розыск», и неразлучная с ним пытка. Так, 10 января 1939 года товарищ Сталин специальной шифрограммой уведомил все обкомы партии, что «применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)… ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружившихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод».

http://www.ej.ru/?a=note&id=8432

Аннотация
***Известный петербургский писатель, доктор исторических наук Евгений Викторович Анисимов в своей книге Русская пытка. Политический сыск в России XVIII века рассказывает о том, как в России XVIII века расправлялись с политическими преступниками, подробно рассматривает всю “технологию” политического сыска от доноса и ареста до казни или ссылки человека, на которого обрушился государев гнев. Читатель узнает всю подноготную о работе органов тайного сыска: какие приемы применяли следователи при допросах, какими пытками добивались признания вины, какие выносили приговоры, а также о том, что чувствовали и как вели себя наши предки на дыбе, перед лицом смерти на эшафоте, в ссылке, в тюрьме и на каторге. Автор повествует не только о громких политических делах и знаменитых преступниках, но и о тех, чьи судьбы оставили след только в делах тайного сыска.

Книга предназначена для всех, кто интересуется историей России.

«Органы политического сыска были заняты не столько реальными преступлениями, которые угрожали госбезопасности, сколько по преимуществу «борьбой с длинными языками».

Сыскные органы действовали в качестве грубой репрессивной силы для подавления всякой оппозиционности, в буквальном смысле выжигали каленым железом всякую критику действий власти».

«Подданный не мог не доносить без риска потерять свободу и голову, поэтому «извещали» тысячи людей.

Система всеобщего доносительства поднимала со дна человеческих душ все самое худшее, грязное. Дела тайного сыска свидетельствуют о растлении людей самим государством.

Общественная атмосфера была пронизана стойкими миазмами доносительства, доносчиком мог быть каждый, и все боялись друг друга».

Обсудить на форуме

Когда же началась кавказская война?

«Сочи — земля геноцида!», «Нет Олимпиаде на крови!», «Путин, не пытайся построить свой авторитет на черкесских могилах!», «Свободу и право Черкесии!» — эти лозунги впервые были показаны камерами ведущих мировых ТВ каналов 4 октября 2007 г., когда одновременно в США и Турции прошли массовые демонстрации протеста черкесской диаспоры против проведения Олимпиады в Сочи. Более 200 человек вышли на акцию протеста перед зданиями российского посольства в Стамбуле, российского консульства и офиса ООН в Нью-Йорке.

Можно быть уверенным, что для подавляющего числа россиян эта новость осталась абсолютно непонятной — как это вдруг «всесоюзная здравница» Сочи оказалась землей какого-то геноцида, чья кровь имеется ввиду, и кто такие вообще эти черкесы.
Но незнание истории, как известно, не освобождает от исторической ответственности.

Еще полтора столетия назад слово «черкес» знал на Руси каждый.

Большинство современных курортных поселков на черноморском побережье были возведены в ходе Кавказской (русско-черкесской) войны как русские крепости. И почти все эти крепости были на том или ином этапе войны захвачены горцами — черкесами и абхазами.

Ныне же в восприятии рядового россиянина слово «черкес» осталось лишь в составе русских фамилий, ведущих своё происхождение от черкесов (сама известная — род князей Черкасских), да в названии маленькой кавказской республики Карачаево-Чекресия, не очень часто мелькающей в новостях. Кто такие «карачаево-черкесы» и где все это точно распложено — знает не каждый.

К сожалению, российские политики, чиновники, отвечающие за «национальный вопрос» и депутаты Госдумы. как показывает опыт, также осведомлены не лучше, чем «рядовые граждане» — то есть никак.

Между тем «черкесский вопрос» был до 1870-х годов на протяжении более чем века главной военной, экономической и политической проблемой Российской империи. Ныне он имеет все шансы вновь стать фитилем, от которого может разгореться «подземный пожар» на Кавказе (как недавно охарактеризовал ситуацию в регионе Владислав Сурков).

И уж точно «черкесский вопрос» имеет хорошие шансы стать главной внешнеполитической проблемой России в связи с предстоящей Олимпиадой.

* * *

Адыги, они же адыгейцы, они же черкесы, они же кабардинцы — весьма своеобразный народ.

Их предки были автохтонным населением северо-западного Кавказа и Восточного Причерноморья. Адыги — самоназвание, прочие этнонимы были присвоены им окружающими народами. В России их обычно именовали черкесами, именуют и сейчас в западных языках.

Ближайшие и единственные их родственники — абхазы. Адыгский язык вместе с абхазским выделяется в отдельную северо-западную группу иберийско-кавказских языков и весьма своеобразен, и сложен — 2-3 гласных и 80 согласных.

Черкесия (Адыгэ Хэку по-адыгски) — это географическое и политическое понятие, включавшее в себя территорию от Тамани до впадения реки Сунжа в Терек и обозначавшее место исторического обитания адыгского народа. Течением реки Лаба. Черкесия разделялась на Восточную (куда включались территории Кабарды и Бесленея) и Западную (в которую входили Темиргой, Бжедугия, Хатукай, Абадзехия, Большая и Малая Шапсугия, Натухай, Убыхия и некоторые другие территории адыгов помельче). Таким образом, территория Черкесии занимала всю западную и центральную часть Северного Кавказа, т.е. еще в середине 19 века адыги занимали, в числе прочего, современное черноморское побережье Кавказа.

История адыго-русских взаимоотношений насчитывает много веков.

В VIII—X веках адыги жили в Прикубанье, в том числе вблизи древнерусского Тмутараканского княжества. Известен ряд военных походов (965, 1022) русских князей на адыгов-касогов, упоминаются они и в «Повести временных лет» и в «Слове о полку Игореве».

В Куликовской битве (1380-й г.) в войсках Мамая, в числе прочих сражались касоги (черкесы).

В 16 веке часть черкесских феодалов заключила военно-политический союз с Русским государством, а дочь главного князя Кабарды Темруко Идара Мария стала супругой царя Ивана Грозного.

В 16 веке часть черкесских феодалов заключила военно-политический союз с Русским государством, а дочь главного князя Кабарды Темруко Идара (Темрюка) Мария стала супругой царя Ивана Грозного.

Существуют гипотеза, что кроме целей военного сотрудничества против Крымского ханства кабардинцы (адыги-черкесы) при заключении военно-политического союза с Россией ставили еще цель повторения мамлюкского сценария, осуществленного адыгами в Египте. Мамлюки, т.е. офицеры и воины адыгейского и тюркского происхождения, служившие арабским правителям Египта, тогда свергли их и попросту захватили власть в стране. То же самое предполагалось сделать и в Московии. После женитьбы Грозного тысячи черкесов устремляются в Москву. Черкасская слобода в Москве насчитывает уже 400 дворов. Формально при Иване Грозном Россией 8 лет правил Симеон Бекбулатович, полу-черкесс, внук отца жены Грозного Темрюка, от второй дочери, бывшей замужем за ханом Ногайской Орды. Но реализации этого сценария в России помешала ранняя смерть наследника русского престола, рожденного адыгской княжной Марией. Но еще и в конце 16 века и после воцарения династии Романовых большое количество выходцев из Черкесии занимали высшие должности в Боярской Думе и приказах. [См. Темботов А. "Анализ попыток создания адыгского государства"]

После восшествия на престол Петра I Российская империя ставит основной государственной задачей выход к морям, как к северным, так и к южным — Черному и Каспийскому.

К концу 18 века область расселения адыгов (Черкесия) охватывала земли от Тамани на западе до восточного побережья Каспия на востоке, включала земли в бассейне Кубани и по Восточному Причерноморью на северо-запад от современного Сочи. Ещё в XV—XVI вв. часть адыгов, изначально живших на западе Кавказа, переселилась на северо-восток, где образовались феодальные княжества Большая и Малая Кабарда.

Датой начала Кавказской войны, точнее, современного, идущего и по сию пору её этапа, является 1763 год, когда на левом берегу реки Терек, на адыгейских землях, русскими была заложена крепость Моздок. Крепость стала первым звеном Азово-Моздокской укрепленной линии, на которой, к тому же, были расселены казаки.

В результате русско-турецкой войны 1735-1739 г.г., по Белградскому мирному договору между Россией и Турцией в 1739 г. Большую и Малую Кабарду признали независимой от обоих империй — Российской и Османской.

Вполне естественно, адыги претендовали на суверенитет над своими землями.

Название Моздок происходит от кабардинского «мэз дэгу» — «глухой (тёмный) лес», и, как показала дальнейшая история, место оказалось так названным не случайно — ибо оно, видимо, обладало какими-то особыми свойствами.

Основание Моздока стала той искрой, из которой заполыхал грандиозный пожар столетней Кавказской войны. В 1770 в Моздок переселили 517 семей волжских казаков, в числе которых был никому тогда не известный Емельян Пугачёв. Будущего мятежника казаки избрали войсковым атаманом, затем царское начальство за что-то сместило и арестовало его, и 1771 и 1772 годы он провёл в тюрьме Моздока, откуда бежал — что и стало началом кровавой эпопеи восстания.

Моздок был основана на землях, принадлежавших кабардинским князьям, переход одного из них в христианство (за это его наградили чином подполковника с приличным жалованием, золотой медалью и титулом князя Черкасского-Кончокина) и послужил русским формальным основанием и для «присоединения» его территории к Империи земель, и для строительства крепости.

Ни сам предлог, ни, конечно, факт аннексии не понравился кабардинцам, и они попытались восстановить статус-кво. Сам новоиспеченный князь Черкасский-Кончокин был заочно приговорен к смерти, его имущество объявлено вне закона, т.е. всякий мог его теперь ограбить, обратить в рабство его подданных, и увести скот.

Однако крепость Моздок, точнее, линия укреплений, которую она начинала, была жизненно важна царскому правительству. Наступление на Кавказ рассматривалось в Петербурге как стратегическая необходимость ввиду длившихся не одно десятилетие русско-турецкий и русско-персидских войн. Кроме того, черкесы, как и прочие горцы, периодически совершали грабительские набеги на заселенные русскими территории, каждый раз унося богатую добычу и пленных, которых затем продавали в ту же Персию и Турцию.

Но новооснованная крепость отрезала черкесов от их пастбищ, соляных озер, нарушала традиционную систему землепользования.

Как пишет выдающийся русский историк Кавказской войны начальник генерального штаба Кавказской армии генерал-лейтенант Василий Александрович Потто:

«Русское правительство считало моздокское урочище вне кабардинских владений, основываясь на белградском договоре с Турцией, а кабардинцы присваивали его себе…. В 1764 году кабардинцы отправили в Петербург своих депутатов. … Депутаты жаловались на стеснения, выявленные постройкой Моздока, основывая права свои на Моздокское урочище тем, что они издавна пользовались там лесом и пастбищами. Им отвечали категорически, что это доказывает только снисходительность русского правительства, дозволявшего кабардинцам пасти свой скот. Однако же, желая смягчить хоть немного резкость такого отказа и вместе с тем задобрить кабардинцев, депутатам вручили в знак императорской милости три тысячи рублей для раздачи их на общем собрании народа всем владельцам и узденям в награду за помощь, оказанную при усмирении чеченцев в 1757 году. Отказ, объявленный депутатами на собрании народа, так раздражил кабардинцев, что они, не приняв трех тысяч рублей, удалились в верховья Кумы и, соединившись с закубанцами (т.е. тамошними адыгами-черкесами — А.Ш.), до конца 1779 года производили набеги на всем протяжении наших границ. И первый набег их в июне 1765 года отличался таким необычайным упорством и дерзостью, которые только и можно объяснить себе еще не остывшим раздражением, вызванным неудачей ходатайства. … шесть недель стояли под стенами Кизляра, грабя и опустошая его окрестности».

[Потто В.А. Кавказская война в отдельных очерках,. эпизодах и биографиях. Т. 1 Гл. IV. Генерал Медем (Кавказская линия с 1762 по 1775 год. СПб., 1885.]

Начался первый этап Большой Кавказской войны— 14-летняя война с кабардинцами (1765- 1779 годы), во время которой Кавказская линия была продлена и образовано новое казачье войско — Моздокское, размешенное на землях Кабарды.

6 октября1768 года вспыхнула очередная русско-турецкая война.

И уже в апреле 1769 года в районе Кубани отряды кабардинских князей объединились с отрядами западных адыгов и пошли походом на Моздок.

В этот момент регулярных русских войск на Кавказе было очень мало. Границы Империи защитили калмыки, чьи многочисленные улусы приняли живейшее участие в боевых действиях. Калмыцкий хан Убаша с 20.000 всадников выступил на встречу адыгского ополчения, двигавшегося на Моздок.

Битва произошла 29 апреля 1769 г. на р. Калаус.

«Калмыцкий хан Убаша, со всей своей двадцатитысячной конницей, стоял уже на берегах Калауса и зорко следил за противником.

Бой произошел двадцать девятого апреля. Небольшого роста, черномазые, безобразные, но ловкие, «как черти», калмыки превосходили своей воинственностью все азиатские народы и представляли собой противников опасных и грозных. Само собой разумеется, что бой при таких условиях должен был скоро решиться. Черкесы дали тыл, и калмыки насели на них, как дикие звери: они их рубили, резали, загоняли в болота, топили в Калаусе. Все пять знамен, множество оружия и панцирей, пять тысяч лошадей, обозы и вьюки — все это осталось в руках победителей.

Пленных взято было немного, немногие же успели бежать, а все остальные пали на поле сражения. На самом месте побоища Убаша велел тогда же насыпать курган и назвал его Курганом победы, а на той стороне Калауса, где кончилась битва, — другой курган, который был назван им Курганом пиршества».
В дальнейших боевых действиях главную силу составляли именно «двадцать тысяч калмыков, которые хотя не подчинялись ему (русскому командующему генералу И.Ф. де Медему — А.Ш.) непосредственно, однако же ему поставлено было в обязанность «командовать ханом, но так, чтобы это командование ему не было приметно». (Искусство, ныне полностью утраченное новыми русскими наместниками Кавказа).

[Потто В.А. Кавказская война в отдельных очерках. эпизодах и биографиях. Т. 1 Гл. IV. Генерал Медем (Кавказская линия с 1762 по 1775 год. СПб., 1885.]

В нескольких последующих кровопролитных столкновениях черкесы были разбиты окончательно, большая их часть присягнула на верность России.

Екатерина II придавала большое значение этим победам. В письме Вольтеру от 22 сентября 1769 года она радостно сообщила, что горцы приняли подданство России и в крае воцарился вечный мир.

…От Екатерины великой до Рамзана Кадырова тянется эта долгая череда реляций о «воцарении окончательного спокойствия на Кавказе»…

http://www.apn.ru/publications/article20024.htm

Обсудить на форуме