Религия как бизнес-проект

[dt52]

Опыт исследования об имуществе и доходах наших монастырей
http://www.svobodanews.ru/content/transcript/2224526.html
Илья Смирнов

Марина Тимашева: У нас очередная старая новая книга, оказавшаяся как на заказ актуальной. Дмитрий Ростиславов. Опыт исследования об имуществе и доходах наших монастырей. Рязань. Издательство ''Александрия''. Современное переиздание монографии ХIХ века комментирует Илья Смирнов из века ХХI-го.

Илья Смирнов: А он в чем-то живо напоминает глубокое средневековье, век ХV-й, когда как раз наступало церковное феодальное землевладение, вытесняя и подминая собственность светскую. Сегодня жертвами ''Регрессанса'' становятся в первую очередь учреждения культуры, особенно музеи, хотя и не только они. Автор этих строк, например, не успев долечить зуб, лишился стоматологической поликлиники, потому что дом отняли у стоматологов и отдали монастырю http://www.portal-credo.ru/site/print.php?act=news&id=70601 На сайте журнала ''Скепсис'' вы можете найти великое множество подобных историй http://www.scepsis.ru/library/id_2817.html Одна из самых драматичных — как благочестивые любители недвижимости штурмовали историко-архитектурный музей-заповедник ''Рязанский кремль'' http://www.scepsis.ru/library/id_2719.html
И именно в Рязани выходит в свет переиздание книги Дмитрия Ивановича Ростиславова, которая в 1876 году произвела ''большую сенсацию среди черного духовенства, считавшего этот труд "крайне тенденциозным"'' http://greatrussianpeople.ru/info11103.html Современное издание дополнено, во-первых, предисловием редактора Александра Ивановича Цепкова http://www.stoletie.ru/russkiiy_proekt/kak_prorab_letopisi_izdaval.htm с последними данными о церковном землевладении уже при В.В. Путине. И ещё тремя историческими статьями о русских монастырях, авторы их Николай Николаевич Лисовой, Павел Николаевич Зырянов и Влади́мир Дми́триевич Бонч-Бруе́вич. На всякий случай поясняю — для тех, кто изучал русскую революцию по фильму ''Адмирал'' с твёрдым знаком — что последний был не только революционером, но весьма известным этнографом и специалистом по истории религии. Таким образом, под одной обложкой собраны авторы с очень несхожими взглядами на обсуждаемую проблему.
Что касается основного текста, то его убедительная сила состоит как раз в том, что автор занимался именно исследованием, а не пропагандой, и представил на суд непредубежденного читателя огромный экономико-статистический материал с экскурсами в историю, богословие и право. Он сам преподавал в духовной академии и, естественно, от атеизма далек. Излагая весьма спорный с точки зрения первоначального христианства вопрос о том, надо ли верующему удаляться от ''мира'' в специальное закрытое учреждение, профессор Ростиславов, в общем, принимает доводы сторонников: ''какая именно цель преследуется лицами, дающими обеты?… евангельская подвижническая жизнь, без всяких житейских задач и удовольствий'' (27). Он с уважением отзывается о ''древних монахах'', которые ''сами себя питали'' (34) и не боялись ''стоять за истину'' перед царями.
А дальше с идеалом соотносится повседневная практика той самой ''России, которую мы потеряли''.
Она исследована с самых разных сторон. Вот названия некоторых глав: ''О денежных пособиях, выдаваемых монастырям государственным казначейством''. ''О доходах, получаемых от кладбищ''. Автор продемонстрировал глубокое знание тогдашних технологий гостиничных, общепитовских, похоронных, и кое-какие выкладки не потеряли коммерческой актуальности до сих пор. Например: ''восковые свечи в цельном их виде обыкновенно продаются в церквах вдвое дороже, чем они куплены самими церквами. На самом деле доход от них бывает гораздо более, нежели в 100 %. Известно, что если позволить свечам гореть… то совсем сгорят только те из них, которые стоят 2–3 коп., а от пятикопеечных, десятикопеечных и т.д. всегда остаются более или менее значительной величины огарки. Из полтинных же и рублевых не сгорает и десятой части. Но там, где очень много зажигается свеч… их скоро тушат и заменяют новыми… Назначается послушник или монах у подсвечника… Гасить и снимать свечи… Остатки несгоревших или продаются торговцам, или обчищаются так, чтобы они казались негоревшими и продаются по уменьшенной цене… а в монастырях, где есть свои свечные заводы, переливаются в новые свечи'' (141).
Но я как историк выделил бы три сюжетные линии. Первая. Сопоставляя по разным параметрам положение монастырей и ''архиерейских домов'', с одной стороны, и обычных приходских церквей — с другой, автор показывает существенный крен церковной экономики в сторону духовенства ''чёрного'', что вынуждает обычных священников ''добывать средства к обеспечению жизни'' такими способами, которые ''унизительны даже для не очень щекотливого самолюбия'' и ставят пастыря ''в материальную зависимость'' от тех, на кого следует иметь моральное влияние, ''проси прибавочки… гривенника и даже пятака… двух-трех яиц, нескольких ложек сметаны'' (18). Тут сразу вспоминается любимая поговорка моей деревенской прабабушки: ''конечно, попу яешня''. И книга митрополита Климента про конкретную Алеутскую епархию, которую мы недавно обсуждали. По ведомости 26 тысяч на архиерейскую кафедру в тёплом Сан-Франциско, и меньше 8 тысяч — ''на миссионерские школы с приютами'' в северной глуши.
http://www.svobodanews.ru/content/transcript/2088849.html
Второй интересный сюжет. Как русские цари, и как раз лучшие из них, старались ''ограничить владельческие права монастырей'', напоминая о том, ради каких, собственно, целей, эти организации создавались. Или, словами Великого Петра, ''лучшего ради исполнения монашеского обещания, понеже древние монахи сами себе трудолюбивыми руками пищу промышляли'' (72). Какова была реакция? ''Чудеса'', которыми сверхъестественные силы якобы покарали ''нечестивцев'', отбиравших у монастырей имения с крепостными крестьянами (82). Подобными ''чудесами'' расцветет и история ХХ столетия, уже применительно к ''богоборческой советской власти''. Даже киноагитка на эту тему была недавно снята нашими чуткими деятелями искусства.
И третье. Автор связывал с монастырским укладом некоторые особые формы религиозности, о которых по цензурным условиям ХIХ века, конечно, нельзя было написать прямо, но — обратите внимание на этнографические формулировки: ''В былые времена… обогащению монастырей содействовало убеждение в том, что они принадлежат к так называемым святым местам… где молитвы… гораздо успешнее… нежели в приходской церкви. Это убеждение не ослабело в русском народе и ныне'' (127). А по конкретным поводам так и прямо сказано: ''В середине бассейна устроен водопровод, из которого вода бьет фонтаном. Само собой разумеется, что делается это безо всякого чуда, а на основании гидростатических законов… Простодушные богомольцы, не зная ничего о законах гидростатики, а видя только, что вода сама собою вытекает, притом из креста, считают ее не простой водой, а как бы чудесной'' (161).
''Отобрания'' при Петре и при Екатерине Второй внесли только временный диссонанс в общую ''симфонию'' духовной и светской власти. Например, ''у всех штатных монастырей была казенная прислуга из государственных крестьян… они, отслужив монастырю 25 лет, возвращались опять в общество и заменялись новыми… Их можно было назвать монастырскими лакеями и чернорабочими… После манифеста 1861 г. уже нельзя было оставлять такое крепостничество… Монастыри и архиерейские дома за свою прислугу получили постоянное вознаграждение'' (111). Как это соотносится с ''подвижничеством без мирских удовольствий'', догадайтесь сами, а Ростиславов дал свой ответ как ученый и как христианин. Его книга продолжает традицию, которая в русской истории известна как ''нестяжательская''. Вассиан Косой, Максим Грек. ''Неужели ты не видишь… неправды в том, что отрекшиеся от мира… питаются потом подвластных им крестьян?'' (65). О том же предупреждали при Александре Втором наиболее дальновидные представители бюрократии. Как, например, Александр Васильевич Головнин, которому не нравилось ''прекрасно устроенное заведение, где 30 взрослых мужчин, здоровых и сильных, проводят большую часть суток в стоянии в церкви в то время, когда один из них читает невнятно молитвы… Я никак не могу поверить… чтоб подобная жизнь, без всякого труда на пользу ближнего, соответствовала духу христианской религии'' http://ps.1september.ru/articlef.php?ID=200504715 И дальше можно проследить эту линию, например, к священнику-миссионеру Тихону Шаламову.
Но возобладала, как известно, другая традиция, стяжательская и раболепная перед властями. ''Аще у монастырей сел не будет, како честному и благородному человеку постричься? И аще не будет честных старцев, отколе взяти на митрополию или архиепископа или епископа и на всякия честныя власти?'' http://wordweb.ru/kartachev1/10.htm Замечательный образец классового подхода. По этой логике сам Христос и его апостолы были бы недостойны руководить собственной церковью.
И вот теперь, зная историю века ХХ-го, читаешь у Ростиславова описания святынь: ''чудотворная икона покрыта ризой из чистого золота 21 ф. в серебряной раме, а икона вложена в серебряную киоту, кроме золота и серебра на украшение употреблено 4804 бриллианта…'' (361) и так далее, страница за страницей, и задаешься риторическими вопросами: ну что, сильно помогли в 17-м году эти бриллианты и изумруды, многочисленная прислуга и полицейская охрана, угодья и капиталы ''в билетах разных кредитных учреждений''?
А в предисловии — последние новости по теме: монастырей в 2006 году 713, в 2008 — 804 http://www.patriarchia.ru/db/text/508396.html.

[dt52]

Максим Борисов
Возня со священными надбавками, или Административное доказательство бытия Божьего

Первые европейские университеты (Болонский, Оксфордский и Парижский) возникли в XI-XII веках, и прототипом им служили монастырские школы. Профессура и студенты воспринимались как еще своего рода духовное сословие, преподавателям запрещалось сочетаться брачными узами, студенты носили характерную одежду — мантии и шапочки. Знания, которыми снабжал выпускников средневековый университет, безусловно, были наиполезнейшие в ту эпоху — прежде всего богословие, юриспруденция и медицина. Никакого «физпрактикума» тогда, разумеется, не было, но в качестве базовых дисциплин вводился так называемый квадривиум (обязательные науки пифагорейцев) — арифметика, геометрия, музыка и астрономия, которая в те суровые времена мало чем отделялась от астрологии, следовательно, также обладала очевидной практической ценностью (в начальный тривиум входили грамматика, риторика и диалектика). Собственно, само понятие «science» и естественнонаучные дисциплины появились столетия спустя (наука в современном понимании начала складываться в XVI-XVII веках). Схоластическая же «наука» (с которой позже станут бороться Бэкон и Галилей) базировалась на антинаучном по самой сути принципе: истина уже, якобы, открыта в Священном писании и в трудах богословских авторитетов, и долг ученых — тщательно всё это изучать и комментировать. Первым званием, введенным в европейских университетах, стал, конечно же, «доктор богословия».

«Царица наук»

Все эти реалии, оказывается, в прошлое еще не канули и теперь послужат образцом для подражания в России XXI века. Средневековье — несомненный идеал для государственных «борцов с научной косностью и академическим мракобесием». Многочисленные активисты — православные иерархи, религиозно озабоченные чиновники и «общественные деятели» с судебно-погромными настроениями — бомбардируют требованиями и засыпают реляциями научное сообщество. После введения в школы Основ православной культуры и всё ширящегося «возвращения церковных ценностей» (разгрома музеев и т.д.) на повестке дня очередной болезненный пункт «дорожной карты»: признание богословия строго научной дисциплиной со всеми сопутствующими аксессуарами — государственными надбавками, изучением в государственных вузах и т.д. Торг здесь уже практически неуместен.

Для того, чтобы добиться своего, «православные модернизаторы» обращаются к властным структурам, к церковным властям, к чиновничеству и ссылаются на волю мифического «православного большинства». Забывают лишь, как обычно, поинтересоваться мнением самого научного сообщества. Ну ведь, как водится, по «Домострою»: мнение самой невесты в расчет не берется. Ссылки на европейское средневековье и современные европейские традиции попросту умиляют — вот какое вдруг открылось почтение к старой доброй Европе, ее «плюрализму», какая трогательная забота (когда есть выгода) о «внедрении Болонской системы» — единственно ведь из желания «не опозорить Государство Российское в семье просвещенных держав» (впрочем, те же деятели готовы до посинения клясть ту же самую развращенную демократией Европу за вредоносную толерантность, секуляризм, терпимость к инакомыслящим, нетрадиционным религиям и даже — о ужас! — к сексуальным меньшинствам). Ну, это тоже знакомо: мы берем только то, что нам нравится, — работать будем по-нашему, а зарплаты получать — как на Западе...

Забавно, что наша собственная история при этом выдает совсем иной образец научно-теологического «сожительства». В России богословие исторически развивалось в рамках особых религиозных учебных заведений (духовных семинарий и академий). В результате в XVIII веке старейший наш Московский университет оказался единственным университетом в мире, в котором не было богословского факультета (даже сам проект об учреждении университета, подписанный Елизаветой Петровной в 1755 г., явно исключал богословие из основной структуры университета). Разумеется, такое «отделение» науки от церкви произошло не с целью принижения последней, а, напротив, от понимания ее высшей идеологической роли, которую нельзя доверить абы каким светским лицам... Но времена меняются, и теперь уже вот церкви взалкалось (с опорой на благоволящего Президента) хоть как-то подкрепить себя авторитетом той самой презренной science..., безнадежно растратив, видимо, за века свой собственный авторитет.

«Историческими» и «идеологическими» аргументами и доводами тут дело, конечно, не ограничивается. На головы тех людей, что «ставят палки в колеса» набирающему ход «русскому церковному возрождению» и приватизации светской науки, сыплются обвинения в саботаже уже принятых законов. Раз за разом появляется странный аргумент о том, что Россия-де теперь уже обязана признавать западные теологические степени, не допуская при этом почему-то собственных, что есть «издевательство над здравым смыслом», срыв прямого поручения Президента и бог знает еще что. В адрес «наследников советского атеизма» уже фактически составляются политические доносы (ведь они не имеют права заниматься организацией науки, если не воспринимают ведущей роли религии, как «православное большинство», не так ли?). Собственно, никто (даже самые отъявленные профессора-атеисты старой закалки) и не сомневается теперь, что рано или поздно все эти активничающие люди получат в свои руки всё, что хотят, после чего церковь с государством продолжат экстатически сливаться в удушающих объятьях (но это уж их собственный выбор).

Бог в помощь

Откроем между тем один небольшой секрет: свято следовать западному образцу в организации науки и «признавать» богословские степени в России ничто не мешает уже сейчас. Дело в том, что система государственной аттестации — это почти исключительно российская черта, в Европе и Америке каждый конкретный университет сам присваивает научные звания и отвечает за них исключительно своим авторитетом. За звания не полагается государственных надбавок; следовательно, наши доморощенные «европейцы» жаждут всё же чего-то такого, чего на Западе нет и не было, — государственного признания собственных богословских построений, «науки о божественном». Административными мерами и чиновничьими угрозами они надеются заткнуть рот тем, кто до сих пор еще имеет собственное мнение по этому вопросу, кто старается избавить от религиозных войн школу и вузы. Курс на то, чтобы собственный моральный авторитет церкви подменить властными и судебными решениями, взяла еще предыдущая церковная администрация — Алексия II, а администрация Кирилла его лишь «успешно» продолжила.

Для того, чтобы ввести какое-либо понятие в круг научной проблематики, требуется первоначально заслужить признание в собственно научном сообществе, а затем уж возможно закрепить, кодифицировать это на формальном уровне. Тот, кто стремиться заработать научное признание подкупом, лживыми посулами и угрозами, смешон и презираем, всем этим усилиям — грош цена.

Богословие в современной России вообще, по-видимому, отличает редкая бессмысленность и бесплодие: даже с точки зрения самих священников, там до сих пор не наблюдается ни звучных имен, сопоставимых с тем же Серебряным веком или Русским Зарубежьем, ни глубоких смелых размышлений, ни новаторских подходов. И всё это, несмотря на обилие громких званий (пусть и «игрушечных») и непрерывный поток выпускников богословских факультетов. Остается лишь надежда на то, что только государственная поддержка и новый статус каким-то чудом выведут все эти занятия на новый уровень. Но, добившись своего, «богословы», вероятно, станут выглядеть еще смешнее, если к тому времени останется кто-то, кто сможет посмеяться.

Жалкая возня

Особенно неприятно смотрится та борьба-возня, что идет за последние жалкие гроши, которые еще выделяются на науку (но которые не дают покоя «другим заинтересованным сторонам»). Согласно Конституции, церковь у нас всё еще как бы формально отделена от государства, и государственные деньги не должны идти на поддержку той или иной конфессии (притом, что поддержка государством науки — это как раз его святой долг), и всем известен этот парадокс: церковь освобождается от налогов, но зато налоги платят научные учреждения и сами ученые. Изобретаются между тем многочисленные схемы присвоения церковью госсредств. Борьба за признание теологии наукой — тоже, конечно же, зиждется и на денежном вопросе......Это не считая общего престижа и других «мелких» льгот: кандидаты наук имеют право на освобождение от военной службы, а аспиранты имеют право на отсрочку от призыва на время обучения в аспирантуре (как ни странно, «патриоты» и «православные» служить тоже не любят). Кроме того, для завершения диссертаций предоставляются оплачиваемые отпуска. Предусмотренные законом льготы, разумеется, распространяются только на тех, кто получил свою степень и звание через государственную ВАК.

Сомнительные гуманитарии

Излюбленный довод «научных богословов» — это утверждение о том, что прочие науки, по которым ВАК присваивает свои государственные научные степени, ничуть не более «научны», чем теология или там метафизика. Прежде всего это касается гуманитарных наук, в частности философии.

Если вести речь с точки зрения здравого смысла, строго отгородить науку от ненауки не представляется возможным. Где-то наука кончается и начинается область смутных интуитивных утверждений, полулитературных концепций и т.д. Но может ли это служить оправданием включения в число наук любой белиберды? Скажем, если опять же вернуться к старому доброму средневековому университету и вспомнить о преподавании в числе его основных дисциплин астрономии-астрологии, то можно ведь и удивиться, почему же современные священники «ради справедливости» не ратуют за восстановление «в правах науки» астрологии, хиромантии, алхимии etc., не хотят помочь «товарищам по несчастью»?! То есть мы-то с вами, конечно, понимаем, что им в этом случае просто невыгодно «помогать конкурентам» (которых они скорее склонны давить руками всё того же государства), но логика-то ведь здесь та же самая. Да, есть люди, занимающиеся этими «науками». Они благополучно выманивают деньги у клиентов и, несомненно, не откажутся и от поддержки государства. У них есть собственные учебные заведения (на Украине — так и вполне аккредитованные; может, аккредитируют их со временем и у нас), есть собственные «ученые звания» (какой-нибудь «доктор астрологических наук»). Почему бы им не доплачивать за их «психологическую поддержку населению» из кармана государства? Чем они отличаются от богословов?

Чем нужно руководствоваться законодателю для включения той или иной деятельности в «дружную семью наук»? Массовостью? Полезностью? Исторической канвой? Силой давления лобби? Просто искренними симпатиями Президента и премьера? Ведь надо думать, что и по справедливости потребуется создать еще непомерное количество «истинно научных» теологий, полностью эквивалентное числу религиозных учений, да и держать весь этот «государственный зоопарк» открытым. Наверняка он превысит список научных отраслей — и для кого-то это будет потеха. А вот науке придется, надо думать, вновь изобрести для себя какое-то новое понятие типа «настоящей науки» и искать какие-то новые знаки различия, чтобы не раствориться во всей этой невнятной толпе...

Сторонники «научной теологии» убеждены, вероятно, в том, что все эти преобразования помогут самой церкви приобрести симпатии новых прихожан-интеллектуалов, ученых и вместе с тем обосновать дальнейшее продвижение в школы и вузы..., в конце концов есть яркая мечта — весь корпус гуманитарных наук объединить вокруг теологии — как когда-то прежде. Но из этого вряд ли выйдет чего-то путное. Скорее всего, доступ к дополнительным материальным ресурсам и власть лишь развратят людей церкви еще больше и послужат причиной дальнейшего разложения РПЦ (справедливости ради напомним, что за включение теологии в список наук ратуют также протестанты и др., но к ним, конечно, меньше прислушиваются).

Если говорить о государственной пользе, то она видится поистине эфемерной (в противном случае и не было бы всех этих «тормозов» и упорных торгов между разными сторонами). Если подготовка «священников-практиков» еще может быть обоснована какими-то потребностями оказания психотерапевтической помощи населению, то от очередного рассмотрения богословских тонкостей, которые не удалось различить за прошедшие два с лишним тысячелетия, свое эстетическое наслаждение сможет получить разве что весьма тонкий слой увлеченных верующих интеллектуалов (да у нас, как уже говорилось, и нет таких почти).

Если даже нынешние выпускники богословских факультетов не востребованы по своей прямой специальности (их выпуск ограничивается именно этим обстоятельством, а вовсе не «отсутствием аккредитации» или каких-либо разрешительных документов), то кому нужны очередные толпы теологов, тем более выпущенных при прямой поддержке государства?!

Кого-то, несомненно, больше всего беспокоит не судьба надбавок, а судьбы самой церкви. И вот всем этим людям давно уже стоило бы понять, что нет для РПЦ худшего врага, чем их собственное «священное чиновничество», своими необдуманными действиями и спесью растрачивающее остатки авторитета, заработанного в обществе людьми верующими в тяжелые годы репрессий. Стоило бы задуматься о построении собственных храмов, а не о том, чтобы топтаться в выросших за эти годы чужих...

Особенно печально, что слишком мало среди спорящих о внесении теологии в список наук тех, кого бы действительно беспокоила судьба науки. А ведь это по сути и есть тот важнейший критерий, позволяющий отличить тех, кто наукой занимается, от людей пришлых. Именно тем, для кого дела государства и церкви второстепенны по сравнению с самой наукой, и нужно доверить решение сложнейших вопросов научного управления.

Поможет ли науке включение в ее состав теологии? Вопрос, на мой взгляд, явно риторический. Не приведет ли к дальнейшему ослаблению барьеров на пути (вот ведь проблема!) сомнительных диссертаций (которые, кстати, критикуют и те самые «борцы за теологию» — но это чтобы легче было потом пробиться в круг таких же лихих диссертантов)? Как это всё будет в условиях навязывания ученым чиновничьей воли и признания наукой всего, чего там еще угодно власть предержащим? У нас в стране вообще какое-то маниакальное стремление не допускать к решению сколько-нибудь значимых вопросов самих специалистов. Участие в государственных делах экспертов — это, как известно, «мракобесие» и признак косности: они только и способны, что сжигать коперников за гипотезу о том, что «она все-таки вертится». Что наука, а что не наука, будут решать все, кто угодно (спикер, Президент, Общественная палата, какие-то православные организации), кроме тех, кого это непосредственно касается, — самих ученых.
http://scepsis.ru/library/id_2941.html

[dt52]

Владислав Клочков
Открытое письмо академиков президенту: некоторые размышления

С момента публикации нашумевшего «письма академиков» прошло достаточно времени, чтобы полемическая пена схлынула и обнажила проблемы совсем не сиюминутного характера. Ввязываться в полемику не хочется – просто задумаемся на трезвую голову.

Начну с некоторых поверхностных (но все-таки немаловажных) наблюдений. Прежде всего, читая полемические статьи на эту тему в различных СМИ (см., например, [7]), реплики на форумах, и т.п., убеждаюсь, что многократно высмеянная сатириками традиция «не читал, но считаю» никуда не делась. Судя по аргументам хулителей академиков, большая их часть само письмо прочесть поленилась – да это и необязательно. Достаточно того, что «какие-то академики посмели, вроде бы, что-то супротив православной церкви сказать». И уже все позволено. И 23-летний активист прокремлевского комсомольского движения, прочие заслуги которого, мягко говоря, неизвестны, может по-хамски крыть людей, каждый из которых только работал втрое дольше, чем тот живет на свете, см. [1]. Я намеренно не говорю о результатах их труда, которые получили высшую оценку и у нас в стране, и в мире. Поневоле думаешь: уж если об академиках и нобелевских лауреатах можно говорить так, что значит в сегодняшней России простой доцент, кандидат наук? Как сказал упомянутый молодой журналист [1], «какие уж тут нанотехнологии»…

Попутно выясняются и другие невеселые вещи. Вот, например, выдержка из статьи обозревателя «Известий» Бориса Клина [2]:

«Уважаемые академики отказываются признать теологию наукой. “Любая научная дисциплина оперирует фактами, логикой, доказательствами, но отнюдь не верой”, - пишут они. Точные науки, вероятно, так и устроены. Однако как быть с историей или обществоведением? Как оперируют “фактами и доказательствами” в этих областях? Любая историческая монография содержит недоказуемые версии, предположения, гипотезы. И теология ничуть не хуже других гуманитарных наук, если только физики не отказывают лирикам вообще в праве на науку».

Причем похожие мысли повторяются во многих статьях и репликах. Вот, пожалуй, наиболее яркое высказывание на эту тему [8]:

«Надо, наконец, развенчать химеру так называемого научного мировоззрения (хорошо сказано! Главное, честно. Специально для тех, кто полагает, что академики зря сгущают краски, опасаясь клерикализации страны. – прим. авт.). На твердые факты могут опираться лишь естественные науки в некоторых своих аспектах, а также в известной степени история. В то же самое время наука не может со стопроцентной фактологической убедительностью объяснить происхождение мира. Она теряется в догадках относительно важнейших элементов устройства Вселенной», - отметил Всеволод Чаплин. Он напомнил, что история, неизбежно сопряженная с интерпретацией фактов, теориями развития общества, «не является и не может являться наукой стопроцентно объективной», а философия, социология, обществознание и психология вообще являются областями, «в которых нет и не может быть единственной и неоспоримой мировоззренческой позиции».

То есть в умах уже крепко засел стереотип: гуманитарные науки – это такая манная каша, болтология, где необязательны «факты, логика, доказательства». Я надеялся, что после этого «Известия» завалят возмущенными письмами настоящие, квалифицированные историки, философы, филологи. Но они, видимо, по-христиански смиренны и готовы подставить вторую щеку. Придется мне, физтеху, вступиться за них. Удостоверяю, как человек, имеющий честь быть знакомым, например, с профессором Юрием Ивановичем Семеновым (см. [6]), работы которого неоднократно публиковались в журнале «Скепсис», что представители гуманитарных наук (если это науки) оперируют именно «фактами, логикой, доказательствами» и в этом смысле ничем не отличаются от физиков или экономистов. Иначе на лекциях в МФТИ и подобных ему вузах их освистали бы студенты, а так – слушают, затаив дыхание, а после лекции бегут за преподавателем толпой по коридору, задавая интересующие их вопросы. Такой авторитет, какой имеют настоящие гуманитарии на Физтехе, невозможно заработать, не отвечая критериям научности.

И относительно прочих наук, в том числе, естественных, стереотип, судя по этим цитатам, не менее удручающий. Нет ничего страшного в том, что науки – не только общественные, но и все прочие – всегда чего-то не знают, сомневаются, ищут. Ошибаются (в отличие от лженаук, которые все знают и не ошибаются никогда), признают свои ошибки, и так движутся вперед. И нет в них «единственной и неоспоримой позиции». Но оспаривать существующие позиции в науке принято аргументированно. Эмоции и личная неприязнь к оппоненту, увы, аргументом не считаются.

При этом реакция «православной общественности» на письмо порой столь агрессивна, что хочется перечитать его, по возможности, беспристрастно и понять, что же вызвало такой градус ожесточения? Перечитал. Академики подчеркивают, что ни против веры, ни против церкви (а это, строго говоря, не одно и то же) они не выступают. Есть тезисы, с которыми можно спорить, но спокойно, корректно, доброжелательно. А пока лишь приходит на память хрестоматийное: «Юпитер, ты сердишься?…» И даже симпатизирующего православию человека оторопь берет: это вот такую «культуру» предлагается прививать детям?

Но вряд ли бóльшую симпатию вызывают иные более вежливые оппоненты «академиков» – как правило, ответственные работники РПЦ [4], [8]. Слушаешь – и видишь абсолютно мирских людей. Менеджеров. Бизнесменов. Маркетинг, PR, формирование позитивного имиджа, выстраивание отношений с государством. Бюджет. Анализ возможностей и угроз. Just a business, ничего личного…

Повторюсь, все описанное выше – наблюдения и размышления “вокруг письма”. А если читать письмо по существу… выскажу парадоксальную мысль: все это давно должны были написать именно верующие, которые беспокоятся о судьбе православия в России! Обосную.

Во-первых, непосредственно сыр-бор разгорелся из-за того, вводить ли основы православной культуры в российских школах или нет. Лично мне лишь в одной статье – научного обозревателя «Известий» С. Лескова [3] – встретилась здравая мысль: представьте себе, что ОПК введен. С обязательным посещением, двойками и тройками, вызовом в школу родителей неуспевающих учеников и даже – да-да, с ним, родимым. С ЕГЭ. Нужно крепко забыть детскую психологию с ее духом противоречия всему обязательному, нужно ни разу не читать «Тома Сойера», «Пеппи – Длинныйчулок», «Республику Шкид», «Вредные советы» Григория Остера, не смотреть «Ералаш», чтобы всерьез желать обязательного внедрения ОПК в современной российской школе. Это будет такая атеистическая прививка (получаемая, заметим, в детстве), что потом никакой пропаганды уже не надо… Что примечательно, именно люди, будто бы забывшие эти особенности детской психологии, обвиняют ученых в бездушии, технократизме и вообще, в недостаточной тонкости душевной организации [5].

Вот что определенно нужно в российской школе – так это светский курс истории мировых религий, а также атеистической и агностицистской мысли. Пусть короткий, но грамотный ликбез. Мне, родившемуся и выросшему на Кавказе, дико слышать, что думают, например, об исламе жители средней полосы (да и сами представители номинально мусульманских народов). А имели бы люди хотя бы основы соответствующих знаний – гораздо труднее было бы их натравить друг на друга прагматичным негодяям. Может, в этом все дело?

Во-вторых, в «письме академиков» говорится о том, что «Богу – богово, а кесарю – кесарево». О том, что самолеты и ядерные боеголовки следует не святой водой окроплять, а проводить положенное техобслуживание. Странно, что сами верующие и священники не выступают против такого опошления веры. Впрочем, кое-где выступают, но не встречают понимания руководства РПЦ.

Кстати, в этой связи следует вспомнить еще один аргумент, часто звучащий в этих статьях: «Но ведь многие выдающиеся ученые, в том числе, физики и математики, были верующими людьми!» Верно, и я знаю таких – прекрасные люди. Но мне не хватает фантазии представить себе, что наш профессор-математик, исчерпав рациональные аргументы во время доказательства теоремы, вдруг заткнул бы дыру в доказательстве ссылкой на Писание. Вера научила этих людей, помимо прочего, еще и порядочному отношению к своему делу, с которым описанный выше прием несовместим.

И еще один аргумент, который часто звучит в разговорах на эту тему: «В наше сложное время, когда люди растеряны и лишены моральных ориентиров, должен быть слышен голос церкви, голос духовных лидеров». Выскажу еще одну парадоксальную мысль: я не только не против – я очень хочу услышать голос церкви по целому ряду злободневных вопросов, которые волнуют россиян. Вот, например, забастовки идут на российских предприятиях – конечно, я имею мнение на сей счет, как экономист, но очень интересно, что думают об этом духовные лидеры? А что они думают о международной обстановке, об отношениях России с ближним и дальним зарубежьем? Об иммиграции?

И таких проблем, требующих не только бесстрастного научного анализа, но и морально-этических оценок, в современной России немало. Это и растущее имущественное расслоение, совершенно неприличное по меркам развитых стран. Это и сверхсмертность населения, которая не объясняется только медицинскими факторами и вызвана, вероятнее всего, социальными причинами. Это и феномен самовоспроизводящейся бедности. Только почему-то обо всем этом я услышал не из уст первых лиц церкви (хотя и говорят они, что «церковь занимается и будет заниматься всем, что волнует людей» [8]), а от Дмитрия Семеновича Львова, академика-секретаря секции экономики РАН, к сожалению, недавно умершего. А ведь он, академик-экономист, как гласит распространенный стереотип, мог бы воздерживаться от моральных оценок. Но он был ЧЕЛОВЕКОМ и ГРАЖДАНИНОМ.

Конечно, в проповедях регулярно говорят о том, что вредно пить, курить и ругаться матом. Кто бы спорил… Но если хочешь быть моральным лидером нации – требуется ПОЗИЦИЯ по острым общественным вопросам, а не увещевания в стиле «ребята, давайте жить дружно». А иметь свою позицию, как ни странно, в основном удается ученым (якобы не знающим, что такое мораль [1, 2, 5]), а не церкви. Хотя, и увещевания иногда тоже нелишни. Например, вышел бы священник к людям, одуревшим от националистического угара, и удержал бы их от базарного погрома. А потом предал бы поименно анафеме идеологов национализма, которые внешне выглядят вполне респектабельно и просто пишут книги…

Вообще, в нашей стране еще долго будет находиться место гражданскому подвигу. И если бы, например, видный иерарх РПЦ с телеэкрана объявил анафему пивной рекламе (список можно продолжить) – академики, уверен, встали бы с ним плечом к плечу. Но, увы, лично я о таком поступке не слышал (возможно, не те каналы смотрю?). Оно и понятно: с академиками сражаться гораздо безопаснее, чем с сильными мира сего. Но если не ставить неудобных вопросов, велика ли цена «голосу церкви», который мы слышим сейчас – конформистскому, во всем солидарному с действующей администрацией? С этим и «Единая Россия», вроде, неплохо справляется… Причем, вопреки распространенному стереотипу, социальная активность (в том числе, и со стороны церкви) не повышает, а снижает вероятность социальных потрясений в стране. Если вовремя назвать общественные уродства уродствами, есть шанс излечить их терапевтическим, а не хирургическим путем. Но, разумеется, о спонсорской и политической поддержке со стороны носителей этих уродств придется забыть.

Один из любимых моих рассказов А.И. Куприна называется «Анафема». Кто не читал, прочтите – не пожалеете. Он короткий, несколько страниц и несколько минут. Интересно, есть ли еще в Русской православной церкви такие священники, как главный герой этого рассказа?
http://scepsis.ru/library/id_1418.html