Menina
01.04.2009, 10:28
...прорицающий гений. Он создал образ России, пугающе современный даже сегодня, в XXI веке. Он принадлежит двум славянским культурам, которые до сих пор не могут его поделить. Его «Мертвые души» и «Ревизора» можно изучать как пособие по современной российской жизни. Он оставил неразгаданной загадку своей судьбы, тайну прозорливой и страдающей души. Феномен великого писателя пытался понять The New Times
http://newtimes.ru/magazine/2009/issue108/doc-60796.html
Дмитрий Орешкин
В идеалистическом XIX веке жилось мясистее и честнее. Идеалист Василий Васильевич Розанов (тот самый, про которого у Венички Ерофеева: «Махровее и одиознее некуда. Прелесть какая») осязал русскую литературу конкретно шкурой и внутренностями. И всю-то свою писательскую жизнь воевал с «проклятым хохлом». Вот буквально встанет с утра, чаю еще не попьет, а уж начал: Гоголь у него и мертвяк, и дьявол, и язык у него восковой, и ни родных у него, ни друзей. Скалы. Соленая вода. Нефть. Вонь…
Но любил его страшно. Боготворил. А как не любить, если гений? Ведь манит, втягивает, как воронка. Спасайся кто может… «Давай, давай Вася! Не уставай, греби!» Вот так глупый идеалист Розанов всю жизнь и проплутал в трех соснах: Пушкин, Гоголь да Лермонтов. Покуда не пришла умная советская власть и не расставила все по порядку. Старенького Васю, в частности, отправила помирать голодной смертью в Сергиев Посад — за ненадобностью.
А Гоголь, по ней, вовсе не страшен. Наоборот, прогрессивен: острый критик уродливого быта крепостнической России. Из тех, кого В.И. Ленин называл «полезными идиотами». Пришло время хлипкой грязцы, кровавых костей в колесе и водянистых материалистических рассуждений.
Знаете ли вы Россию?
Еще задолго до катастрофы идеалист Розанов лепил Гоголю прямо в лоб: ты, ты, ирод, виноват! Раз гений, значит, и отвечай. «С Гоголя именно начинается в нашем обществе потеря чувства действительности, равно как от него же идет начало и отвращения к ней. Его воображение… растлило наши души и разорвало жизнь, исполнив то и другое глубочайшего страдания».
Выходит, ничего такого материалистического Гоголь не «отображал». Напротив, идеалистически строил русскую душу. И построил, стервец, неправильно. Затмив своим мертвенным гением живого Пушкина и подставив на место светлой и легкой пушкинской России тяжкую и неживую Россию гоголевскую. Где люди не люди, а с дьявольским искусством выделанные смешные куклы.
Конструируя образ России, Гоголь неизбежно передавал ей что-то от себя. Как мерещится Розанову, отчасти некрофильское. Его изощренный нюх ловит парок мертвечины, порхающий над гоголевской прозой. «Все русские прошли через Гоголя — это надо помнить. Это самое главное в деле… Не кто-нибудь, не некоторые, но все мы… Нет русского современного человека, частица души которого не была бы обработана и прямо сделана Гоголем».
Идеалист Розанов понимал, что люди всегда живут в кем-то выдуманной реальности. Материалисты Ленин—Сталин умом это отрицали, но на деле только и занимались тем, что грубо имплантировали в реальность выдумки глубоко нездоровых людей, ушибленных сказками про царство божье на земле. Подпирая свои выдумки фрагментами гоголевской России.
Знаете ли вы Россию? Нет, вы не знаете России. Во всяком случае, в целом. Ее маленький кусок, конечно, видели сквозь лениво приспущенные веки. Но Россия целиком поддается обозрению только внутренним взором. Как выстроенный кем-то и вложенный в ваше сознание образ. А уж история России и подавно. Может быть, образ, выстроенный Пушкиным. Или образ, выстроенный Гоголем. Или образ, выстроенный тов. Шариковым, получившим от партии мандат на сочинение школьного курса.
Оттого и беснуется Розанов, что ясно видит меру ответственности, лежащую на гении. Ну и перегибает, конечно. А иначе и невозможно. Иначе он, вместе с Гоголем, был бы не русской культуры феномен, а какой-то иной. Каковую культуру, выходит, Гоголь и убил — заразив трупным ядом смеха, неверия и анархизма…
Только Гоголь все это знает лучше кого бы то ни было: «Соотечественники, страшно!» Еще бы не страшно — одному перед бездонной воронкой, хилыми плечами безумца подпирающему ледяную глыбу размером об одну шестую часть Земли. Или толкающему глыбу через край?
Он же умер от чувства вины. Может, зря его так Розанов? Нет, не зря. Как и от чего умер — твое личное дело. А вот что написал и оставил — дело всей России.
Ах, птица-тройка...
Второй том «Мертвых душ» автор оставить не захотел. Это не Гоголя катастрофа — наша. После гениального первого тома он (предвидя страстные шельмования грядущего Розанова) взял на себя в буквальном смысле слова повышенные обязательства. Перед Богом и Россией. Создать образы «истинно исполинские», способные по-новому раскрыть русский характер во всей его мощи… и т.п. и т.д. Прямо как тов. Фадеев пред тов. Сталиным. И не смог: надорвался. Читаешь сохранившиеся обрывки второго тома — фальшь, нежить, нечеловеческий оптимизм. По цвету и запаху напоминает «Поднятую целину», ссохшиеся гнойные бинты и гипс из покойницкой социалистического реализма.
Не мог не сжечь. Просто как честный литератор. Поставил на себе эксперимент и получил отрицательный результат: нет будущего у России. По крайней мере, у той ее версии, которую он видел и чувствовал.
Осталась нам навечно застывшая в словесном воске тройка, а в тройке — как с гоголевским ужасом замечает герой Шукшина — кто? Человек без лица, сущность которого кто только ни пытался угадать. Мережковский считал его чертом. Набоков — кольчатым червем с рекламы шин «Мишлен». Идиоты из клуба марксистов-ленинцев — представителем нового класса буржуазии.
А может, это совок в зародыше? Без чести, без внутренней веры, с чисто животной идеологией — выжить бы, нажить бы, а дальше…
Ах, птица-тройка, кто и зачем тебя выдумал?!
Вы-с, дражайший Николай Васильевич. Вы-с и выдумали-с. Бог Вас простит.
Не Ваша, в конце концов, вина, что из всех «Мертвых душ» тов. Сталин сумел извлечь только маленькую босоногую девочку, которую кучер Селифан корит за незнание разницы где лево, где право… Точно как запутавшаяся без вождя партийная оппозиция.
Или все-таки Ваша вина? В России писатель отвечает за все. Ну или прежде отвечал. Нынето все иначе. Ныне у нас т. Чичиков председателем творческого союза — то ли писателей, то ли морганистов-кинематографистов.
В общем, наворотили Вы, господин хороший…
http://newtimes.ru/magazine/2009/issue108/doc-60799.html
Загадки гения. Современников Гоголя часто удивляли, а иногда и шокировали его необычные, порой парадоксальные поступки. После смерти писателя они стали объектом пристального изучения — литературоведы вот уже полторы сотни лет пытаются разгадать тайны личности писателя. Свою интерпретацию странных поступков Николая Гоголя представил The New Times писатель Владислав Отрошенко. Он рассказал, почему Гоголь никогда не показывал полицейским паспорт на границе, зачем он обманывал друзей и о чем просил императора Николая Первого
Владислав Отрошенко
О том, что Гоголь был странным человеком, известно не только литературоведам и не только в России. Во французском городе Пуатье, с которым Гоголь никоим образом не был связан, на стенах некоторых домов рисуют граффити: характерный профиль Николая Васильевича. Оказалось, что Гоголь для жителей города — символ странности. И если подростки, забавляясь, хотят сказать, что вот в этом доме живет странный мальчик или странная девочка, то рисуют на стене через трафарет профиль Гоголя, а под ним пишут соответствующее имя — Justin, например. Они, может быть, и не читали Гоголя никогда и не знают, кто это такой. Но если ты странный — значит такой, как Гоголь...
Великий паспорт
Вот, скажем, со своим заграничным паспортом писатель находился в каких-то до крайности необычных отношениях: пересекая границы, Гоголь не желал показывать паспорт полицейским. На требование представителей власти Николай Васильевич раздраженно отвечал, что паспорт у него имеется, но предъявлять его он не собирается. Завязывался скандал. Через некоторое время Гоголь начинал вдруг задушевным и мягким тоном высказывать свое отношение к высшим и высочайшим властям Австрии, Италии, Швейцарии: ругал их на чем свет стоит. Но по-русски. Полицейские, не понимавшие ни слова, решали по тону, что таким образом Гоголь извиняется. Поражаясь внезапной перемене, произошедшей со странным пассажиром, они обескураженно застывали на месте. А писатель, не умолкая ни на мгновение, пятился к дилижансу, объявлял кондуктору, что можно следовать дальше и уезжал под тихое бормотание ошеломленных полицейских: «Господин... попрошу... паспорт».
Но на этом дело не кончается. Гоголь пишет письмо государю, где просит, чтобы ему выдали особый, необыкновенный паспорт: «Я осмеливаюсь просить Ваше Императорское Величество о высочайшем повелении Вашем выдать мне пашпорт на полтора года, особенный и чрезвычайный, в котором бы великим именем Вашим склонялись все власти и начальства Востока к оказанию мне покровительства во всех тех местах, где буду проходить я».
Кажется, что вся эта история, которая подтверждается воспоминаниями друзей Гоголя, его письмами, — просто блажь, доведенная до абсурда. Но надо вспомнить, что дорога для Гоголя — нечто чрезвычайно важное. Постоянное перемещение для писателя — это своеобразное бегство от смерти. А может быть, наоборот, — репетиция пути на тот свет, к небесам, к раю. И на такой дороге паспорт нужен действительно «особенный и чрезвычайный».
Перемены воздуха
Гоголь был потрясающим чтецом своих произведений, на его читки люди ходили, как на спектакль. Кто-нибудь из близких друзей Гоголя мог, например, созвать к себе домой публику, пообещав (разумеется, с согласия автора), что приедет Николай Васильевич и будет читать главы из «Мертвых душ». На улице — зима, метель, но гости собираются, предвкушая интересный вечер. Гоголь выходит к затаившим дыхание слушателям, окидывает их неприветливым взглядом и твердо говорит, что сегодня ничего читать не будет. Все — в замешательстве, ждут объяснений... В чем причина? Неизвестно. То ли Гоголь увидел кого-то, то ли вспомнил о чем-то... Он ведь был невероятно чувствителен ко всему — к общему настроению города, домам, к лицам, мелькающим в уличной толпе, даже к воздуху! В письме Михаилу Погодину, например, Гоголь жалуется на то, что дорога из Австрии в Италию не подействовала на него исцеляюще. Почему? «Тут мало было перемен воздуха», — объясняет он.
Урочный час
Еще одна «странность», или лучше сказать — великая тайна Гоголя: обстоятельства его кончины, о которых написана масса статей и исследований. От какой именно болезни умер писатель? От тифа? Или от общего изнеможения, вызванного голоданием во время поста? Но ведь к умирающему Гоголю в доме графа Толстого на Никитском бульваре приходили известнейшие московские врачи того времени — светила, профессора. Они пытались поставить диагноз, но не могли найти никакой определенной болезни. А Гоголь умирал. Скорее всего, он умирал оттого, что перестали писаться «Мертвые души». Объясняя в 1846 году, почему он сжег уже написанные главы «Мертвых душ», Гоголь писал, что придет «урочный час», и то, что создавалось пять лет, будет написано за несколько недель. И в этом не было никакого преувеличения. Гоголь действительно обладал такой возможностью. Но «урочный час» не приходил. Зато продолжались «странные случаи». Однажды, например, Гоголь сказал сыну актера Щепкина, что закончил работу над «Мертвыми душами». Щепкин в тот же день сообщил об этом на обеде у Аксакова, где присутствовал и Гоголь: «Господа! Поздравьте Николая Васильевича. Он окончил вторую часть «Мертвых душ»!» На что Гоголь вдруг вскочил и воскликнул: «Что за вздор! От кого ты это слышал?» Щепкин обескураженно пролепетал: «Да от вас же самих; сегодня утром вы мне сказали». Но Гоголь тут же рассеял все сомнения: «Что ты, любезный, перекрестись. Ты, верно, белены объелся или видел во сне...» Что это? Ложь? Возможно, причины столь странного поведения писателя в том, что утром с Щепкиным разговаривал один Гоголь, а днем, на обеде — совсем другой. Уже не веривший в то, что «урочный час» все-таки наступит...
Противоположности
Необычность личности Гоголя можно объяснить соединением внутри него двух разнонаправленных устремлений. С одной стороны, Гоголь был глубоко верующим человеком. Главное, что его поддерживало в жизни, — это молитва. И не просто молитва, а самая горячая, подкрепленная искренним желанием служить Богу. Еще Жуковский говорил, что если бы Гоголь не был литератором, он стал бы монахом. А с другой стороны, у Гоголя был ярчайший писательский талант, придававший его натуре поразительный артистизм. Две эти противоположности постоянно сталкивались, как шаровые молнии, и из этого столкновения, как искры, рождались его юмор, его философия, его гений, его лукавство. Он, например, мог в одно и то же время говорить о небесной красоте Анны Михайловны Виельгорской, в которую, как полагают исследователи, был влюблен, и писать ей: «Вы нехороши собой».
Резкие смены настроения или неожиданные для окружающих реакции в Гоголе проявлялись с огромной силой, потому что его гений, как кристалл, преломлял и многократно увеличивал обычные человеческие странности. И через них можно попытаться разгадать особое устройство души Гоголя, даже «состав» его вдохновения…
http://newtimes.ru/magazine/2009/issue108/doc-60796.html
Дмитрий Орешкин
В идеалистическом XIX веке жилось мясистее и честнее. Идеалист Василий Васильевич Розанов (тот самый, про которого у Венички Ерофеева: «Махровее и одиознее некуда. Прелесть какая») осязал русскую литературу конкретно шкурой и внутренностями. И всю-то свою писательскую жизнь воевал с «проклятым хохлом». Вот буквально встанет с утра, чаю еще не попьет, а уж начал: Гоголь у него и мертвяк, и дьявол, и язык у него восковой, и ни родных у него, ни друзей. Скалы. Соленая вода. Нефть. Вонь…
Но любил его страшно. Боготворил. А как не любить, если гений? Ведь манит, втягивает, как воронка. Спасайся кто может… «Давай, давай Вася! Не уставай, греби!» Вот так глупый идеалист Розанов всю жизнь и проплутал в трех соснах: Пушкин, Гоголь да Лермонтов. Покуда не пришла умная советская власть и не расставила все по порядку. Старенького Васю, в частности, отправила помирать голодной смертью в Сергиев Посад — за ненадобностью.
А Гоголь, по ней, вовсе не страшен. Наоборот, прогрессивен: острый критик уродливого быта крепостнической России. Из тех, кого В.И. Ленин называл «полезными идиотами». Пришло время хлипкой грязцы, кровавых костей в колесе и водянистых материалистических рассуждений.
Знаете ли вы Россию?
Еще задолго до катастрофы идеалист Розанов лепил Гоголю прямо в лоб: ты, ты, ирод, виноват! Раз гений, значит, и отвечай. «С Гоголя именно начинается в нашем обществе потеря чувства действительности, равно как от него же идет начало и отвращения к ней. Его воображение… растлило наши души и разорвало жизнь, исполнив то и другое глубочайшего страдания».
Выходит, ничего такого материалистического Гоголь не «отображал». Напротив, идеалистически строил русскую душу. И построил, стервец, неправильно. Затмив своим мертвенным гением живого Пушкина и подставив на место светлой и легкой пушкинской России тяжкую и неживую Россию гоголевскую. Где люди не люди, а с дьявольским искусством выделанные смешные куклы.
Конструируя образ России, Гоголь неизбежно передавал ей что-то от себя. Как мерещится Розанову, отчасти некрофильское. Его изощренный нюх ловит парок мертвечины, порхающий над гоголевской прозой. «Все русские прошли через Гоголя — это надо помнить. Это самое главное в деле… Не кто-нибудь, не некоторые, но все мы… Нет русского современного человека, частица души которого не была бы обработана и прямо сделана Гоголем».
Идеалист Розанов понимал, что люди всегда живут в кем-то выдуманной реальности. Материалисты Ленин—Сталин умом это отрицали, но на деле только и занимались тем, что грубо имплантировали в реальность выдумки глубоко нездоровых людей, ушибленных сказками про царство божье на земле. Подпирая свои выдумки фрагментами гоголевской России.
Знаете ли вы Россию? Нет, вы не знаете России. Во всяком случае, в целом. Ее маленький кусок, конечно, видели сквозь лениво приспущенные веки. Но Россия целиком поддается обозрению только внутренним взором. Как выстроенный кем-то и вложенный в ваше сознание образ. А уж история России и подавно. Может быть, образ, выстроенный Пушкиным. Или образ, выстроенный Гоголем. Или образ, выстроенный тов. Шариковым, получившим от партии мандат на сочинение школьного курса.
Оттого и беснуется Розанов, что ясно видит меру ответственности, лежащую на гении. Ну и перегибает, конечно. А иначе и невозможно. Иначе он, вместе с Гоголем, был бы не русской культуры феномен, а какой-то иной. Каковую культуру, выходит, Гоголь и убил — заразив трупным ядом смеха, неверия и анархизма…
Только Гоголь все это знает лучше кого бы то ни было: «Соотечественники, страшно!» Еще бы не страшно — одному перед бездонной воронкой, хилыми плечами безумца подпирающему ледяную глыбу размером об одну шестую часть Земли. Или толкающему глыбу через край?
Он же умер от чувства вины. Может, зря его так Розанов? Нет, не зря. Как и от чего умер — твое личное дело. А вот что написал и оставил — дело всей России.
Ах, птица-тройка...
Второй том «Мертвых душ» автор оставить не захотел. Это не Гоголя катастрофа — наша. После гениального первого тома он (предвидя страстные шельмования грядущего Розанова) взял на себя в буквальном смысле слова повышенные обязательства. Перед Богом и Россией. Создать образы «истинно исполинские», способные по-новому раскрыть русский характер во всей его мощи… и т.п. и т.д. Прямо как тов. Фадеев пред тов. Сталиным. И не смог: надорвался. Читаешь сохранившиеся обрывки второго тома — фальшь, нежить, нечеловеческий оптимизм. По цвету и запаху напоминает «Поднятую целину», ссохшиеся гнойные бинты и гипс из покойницкой социалистического реализма.
Не мог не сжечь. Просто как честный литератор. Поставил на себе эксперимент и получил отрицательный результат: нет будущего у России. По крайней мере, у той ее версии, которую он видел и чувствовал.
Осталась нам навечно застывшая в словесном воске тройка, а в тройке — как с гоголевским ужасом замечает герой Шукшина — кто? Человек без лица, сущность которого кто только ни пытался угадать. Мережковский считал его чертом. Набоков — кольчатым червем с рекламы шин «Мишлен». Идиоты из клуба марксистов-ленинцев — представителем нового класса буржуазии.
А может, это совок в зародыше? Без чести, без внутренней веры, с чисто животной идеологией — выжить бы, нажить бы, а дальше…
Ах, птица-тройка, кто и зачем тебя выдумал?!
Вы-с, дражайший Николай Васильевич. Вы-с и выдумали-с. Бог Вас простит.
Не Ваша, в конце концов, вина, что из всех «Мертвых душ» тов. Сталин сумел извлечь только маленькую босоногую девочку, которую кучер Селифан корит за незнание разницы где лево, где право… Точно как запутавшаяся без вождя партийная оппозиция.
Или все-таки Ваша вина? В России писатель отвечает за все. Ну или прежде отвечал. Нынето все иначе. Ныне у нас т. Чичиков председателем творческого союза — то ли писателей, то ли морганистов-кинематографистов.
В общем, наворотили Вы, господин хороший…
http://newtimes.ru/magazine/2009/issue108/doc-60799.html
Загадки гения. Современников Гоголя часто удивляли, а иногда и шокировали его необычные, порой парадоксальные поступки. После смерти писателя они стали объектом пристального изучения — литературоведы вот уже полторы сотни лет пытаются разгадать тайны личности писателя. Свою интерпретацию странных поступков Николая Гоголя представил The New Times писатель Владислав Отрошенко. Он рассказал, почему Гоголь никогда не показывал полицейским паспорт на границе, зачем он обманывал друзей и о чем просил императора Николая Первого
Владислав Отрошенко
О том, что Гоголь был странным человеком, известно не только литературоведам и не только в России. Во французском городе Пуатье, с которым Гоголь никоим образом не был связан, на стенах некоторых домов рисуют граффити: характерный профиль Николая Васильевича. Оказалось, что Гоголь для жителей города — символ странности. И если подростки, забавляясь, хотят сказать, что вот в этом доме живет странный мальчик или странная девочка, то рисуют на стене через трафарет профиль Гоголя, а под ним пишут соответствующее имя — Justin, например. Они, может быть, и не читали Гоголя никогда и не знают, кто это такой. Но если ты странный — значит такой, как Гоголь...
Великий паспорт
Вот, скажем, со своим заграничным паспортом писатель находился в каких-то до крайности необычных отношениях: пересекая границы, Гоголь не желал показывать паспорт полицейским. На требование представителей власти Николай Васильевич раздраженно отвечал, что паспорт у него имеется, но предъявлять его он не собирается. Завязывался скандал. Через некоторое время Гоголь начинал вдруг задушевным и мягким тоном высказывать свое отношение к высшим и высочайшим властям Австрии, Италии, Швейцарии: ругал их на чем свет стоит. Но по-русски. Полицейские, не понимавшие ни слова, решали по тону, что таким образом Гоголь извиняется. Поражаясь внезапной перемене, произошедшей со странным пассажиром, они обескураженно застывали на месте. А писатель, не умолкая ни на мгновение, пятился к дилижансу, объявлял кондуктору, что можно следовать дальше и уезжал под тихое бормотание ошеломленных полицейских: «Господин... попрошу... паспорт».
Но на этом дело не кончается. Гоголь пишет письмо государю, где просит, чтобы ему выдали особый, необыкновенный паспорт: «Я осмеливаюсь просить Ваше Императорское Величество о высочайшем повелении Вашем выдать мне пашпорт на полтора года, особенный и чрезвычайный, в котором бы великим именем Вашим склонялись все власти и начальства Востока к оказанию мне покровительства во всех тех местах, где буду проходить я».
Кажется, что вся эта история, которая подтверждается воспоминаниями друзей Гоголя, его письмами, — просто блажь, доведенная до абсурда. Но надо вспомнить, что дорога для Гоголя — нечто чрезвычайно важное. Постоянное перемещение для писателя — это своеобразное бегство от смерти. А может быть, наоборот, — репетиция пути на тот свет, к небесам, к раю. И на такой дороге паспорт нужен действительно «особенный и чрезвычайный».
Перемены воздуха
Гоголь был потрясающим чтецом своих произведений, на его читки люди ходили, как на спектакль. Кто-нибудь из близких друзей Гоголя мог, например, созвать к себе домой публику, пообещав (разумеется, с согласия автора), что приедет Николай Васильевич и будет читать главы из «Мертвых душ». На улице — зима, метель, но гости собираются, предвкушая интересный вечер. Гоголь выходит к затаившим дыхание слушателям, окидывает их неприветливым взглядом и твердо говорит, что сегодня ничего читать не будет. Все — в замешательстве, ждут объяснений... В чем причина? Неизвестно. То ли Гоголь увидел кого-то, то ли вспомнил о чем-то... Он ведь был невероятно чувствителен ко всему — к общему настроению города, домам, к лицам, мелькающим в уличной толпе, даже к воздуху! В письме Михаилу Погодину, например, Гоголь жалуется на то, что дорога из Австрии в Италию не подействовала на него исцеляюще. Почему? «Тут мало было перемен воздуха», — объясняет он.
Урочный час
Еще одна «странность», или лучше сказать — великая тайна Гоголя: обстоятельства его кончины, о которых написана масса статей и исследований. От какой именно болезни умер писатель? От тифа? Или от общего изнеможения, вызванного голоданием во время поста? Но ведь к умирающему Гоголю в доме графа Толстого на Никитском бульваре приходили известнейшие московские врачи того времени — светила, профессора. Они пытались поставить диагноз, но не могли найти никакой определенной болезни. А Гоголь умирал. Скорее всего, он умирал оттого, что перестали писаться «Мертвые души». Объясняя в 1846 году, почему он сжег уже написанные главы «Мертвых душ», Гоголь писал, что придет «урочный час», и то, что создавалось пять лет, будет написано за несколько недель. И в этом не было никакого преувеличения. Гоголь действительно обладал такой возможностью. Но «урочный час» не приходил. Зато продолжались «странные случаи». Однажды, например, Гоголь сказал сыну актера Щепкина, что закончил работу над «Мертвыми душами». Щепкин в тот же день сообщил об этом на обеде у Аксакова, где присутствовал и Гоголь: «Господа! Поздравьте Николая Васильевича. Он окончил вторую часть «Мертвых душ»!» На что Гоголь вдруг вскочил и воскликнул: «Что за вздор! От кого ты это слышал?» Щепкин обескураженно пролепетал: «Да от вас же самих; сегодня утром вы мне сказали». Но Гоголь тут же рассеял все сомнения: «Что ты, любезный, перекрестись. Ты, верно, белены объелся или видел во сне...» Что это? Ложь? Возможно, причины столь странного поведения писателя в том, что утром с Щепкиным разговаривал один Гоголь, а днем, на обеде — совсем другой. Уже не веривший в то, что «урочный час» все-таки наступит...
Противоположности
Необычность личности Гоголя можно объяснить соединением внутри него двух разнонаправленных устремлений. С одной стороны, Гоголь был глубоко верующим человеком. Главное, что его поддерживало в жизни, — это молитва. И не просто молитва, а самая горячая, подкрепленная искренним желанием служить Богу. Еще Жуковский говорил, что если бы Гоголь не был литератором, он стал бы монахом. А с другой стороны, у Гоголя был ярчайший писательский талант, придававший его натуре поразительный артистизм. Две эти противоположности постоянно сталкивались, как шаровые молнии, и из этого столкновения, как искры, рождались его юмор, его философия, его гений, его лукавство. Он, например, мог в одно и то же время говорить о небесной красоте Анны Михайловны Виельгорской, в которую, как полагают исследователи, был влюблен, и писать ей: «Вы нехороши собой».
Резкие смены настроения или неожиданные для окружающих реакции в Гоголе проявлялись с огромной силой, потому что его гений, как кристалл, преломлял и многократно увеличивал обычные человеческие странности. И через них можно попытаться разгадать особое устройство души Гоголя, даже «состав» его вдохновения…