Ингушетия. Идеальное преступление

Дмитрий Давыдов

Все началось давно, несколько лет назад, и к этому началу еще придется вернуться, но пока — хронология последних недель.

Июль: в станице Слепцовская расстреляна русская учительница Людмила Терехова, ее 24-летний сын и 19-летняя дочь. На похоронах подруга убитой, пожилая учительница-ингушка, случайно наступает на присыпанный землей и листвой шприц-взрыватель. Раздается взрыв, еще десять раненых, учительница-ингушка остается без ноги.

Август: в той же Слепцовской убиты два пастуха-дагестанца. В Карабулаке убиты сын и муж еще одной русской учительницы Веры Драганчук, и только случайность уберегла от пули ее саму.

Сентябрь, снова Слепцовская: с интервалом в несколько дней расстреляны семьи корейцев и цыган. В последнем случае убийцы, словно издеваясь, инсценируют ограбление, сняв с пальца главы семьи перстень. Дочь и жену цыгана пощадили, и они даже дали показания: лица были закрыты платками, один был рыжим, другой – темноволосым. Говорили по-русски. И хотя все это ровным счетом ничего не добавляет к портрету убийц, пусть даже этническому, на следующий день уцелевшие отказываются от показаний.

В это же самое время не прекращаются диверсии. Анонимный звонок в Назрановскую милицию: у Дома культуры припаркован странный автомобиль. Едва четверо милиционеров приближаются к указанным «Жигулям», машина взрывается, разрывая подошедших. Сводки несут привычные вести: обстреляна бронеколонна, обстреляно из гранатометов здание ГОВД, боевики нападают на подразделение внутренних войск в Малгобеке.

Чеченский дубль в Ингушетии?
Взрывающиеся похороны

И при этом в Назрани совершенно спокойно. Молодежь бродит по бульварам, бурлит рынок; правда, в юбилей президента Мурата Зязикова, выпавший как раз на день похорон Драганчуков, родители предпочли не отпускать детей в школу.

Нет ни войны, ни ее ожидания. В августе в связи с обострившейся оперативной обстановкой в Ингушетию были введены дополнительные 2 тысячи военнослужащих внутренних войск. Ингуши грустно смеются: и вот с этого момента не проходит ночи без убийства или обстрела. А до этого? Собеседники со значением поднимают палец вверх: вот — в этом-то и дело…

На похороны семьи Терехиных пришла вся Слепцовская. Администрация потом признается: просчитались с автобусами — заказали всего два. Толпа, с удивлением обнаружившая себя вне траурной процессии, вопросительно смотрела на организаторов, и те обратились к водителям рейсовых «Икарусов», ожидавших пассажиров на Пятигорск. Водители-ингуши, ни слова не говоря, развернули автобусы и открыли двери. Ни слова возражения не последовало и от пассажиров.

У учительницы Терехиной училась, кажется, вся Слепцовская. Русская учительница, как русский врач, — это вообще особая каста, неприкосновенность которой гарантируется всем ингушским обществом. Русские напуганы, но ни одному из них не придет в голову заподозрить ингуша, пусть даже не местного. После того, что случилось, некоторые эксперты поспешили объяснить: русского убить в Ингушетии не страшно — за него никто не заступится, за ним не стоит тейп. Попробуйте растолковать это ингушу, и в лучшем случае он поднимет вас на смех. Тейп не стоит, стоит гораздо большее — улица, все село, и даже самые напуганные русские это подтвердят. Убийцу ингуша будет преследовать тейп. Убийцу учительницы, если бы такой объявился, растерзала бы вся Слепцовка.

Русская женщина, замглавы администрации, рассказывает: «Сначала я хотела верить, что это как-то связано с бизнесом. Понимаете, дом Терехиной у самого рынка, завладеть им — мечта торговца». «Но ведь тогда сразу всем все стало бы понятно, сколько бы новые владельцы успели поторговать?» «В том-то и дело, — разводит руками собеседница, которая и не скрывает, что таким образом просто гонит от себя какие-то другие, куда более страшные версии. — Я пыталась какие-то бизнес-мотивы найти и в деле корейцев, цыган… Не получается». Меня встречает мой старый знакомый, ингуш. «Пойдем быстрее, темнеет». Я удивился: уж не за меня ли он беспокоится. «Ты — со мной. А вот за соседкой, восьмидесятилетней армянкой, мы теперь смотрим всей улицей».

Еду в Карабулак. Там то же самое, только про семью Драганчук сегодня говорят уже немного меньше: общественное внимание приковано к другой драме.
Граната для мальчишки

Буквально на следующий день после убийства Драганчуков ингушская прокуратура рапортовала о задержании пятерых подозреваемых; были названы даже фамилии, что настораживало: гнев ингушей неминуемо должен был пасть на родственников. Но этого не случилось: ингуши всерьез рапорт не восприняли и вместо гнева обнаружили, скорее, сочувствие. Но, как говорилось в сообщении, остался еще один на свободе. И тоже назвали имя: Апти Далаков. Еще через день Апти Далаков, будто бы не читавший газет, спокойно выходил с приятелем из игрового клуба в центре Карабулака. Увидев приближающихся к нему правоохранителей, Далаков счел за благо убежать. Преследователи (как потом выяснилось, из ФСБ) открыли огонь и ранили убегавшего, после чего разумно было бы ожидать успешного задержания. Однако вместо этого, подойдя к лежащему подозреваемому, эфэсбэшники делают контрольный выстрел в голову, и — дело происходит еще не темнеющим вечером, когда на улицах полно народу, в том числе и детей, — подкладывают под тело гранату. «Это обычная практика, — тихо говорят ингушские милиционеры. — Но на этот раз не получилось…» Все это видят прохожие, которые сообщают в местное ГОВД, которое в паре сотен метров. Эфэсбэшники уйти не успевают, они показывают свои удостоверения, но ингушские омоновцы и милиционеры настроены решительно — накипело. Завязывается потасовка с явным преимуществом милиционеров. Срочно прибывает на БТРах в помощь ФСБ прикомандированный мобильный батальон МВД, в нем, впрочем, тоже немалая часть — сотрудники ФСБ. Начинается перестрелка. Срочно подключается республиканское руководство, начальники федеральных МВД и ФСБ. Обстановка разряжается.

Начальник Карабулакского ГОВД Ахмед Мурзабеков, понятно, от встречи со мной всячески уклонялся. И все-таки согласился: «Ладно, подъезжай в ГОВД к четырем». Я приехал без пяти, подождал и ровно в четыре набрал номер. «Извини, — сказала трубка, — не получается. Я на совещании у министра». Потом выяснилось, что совещание вел не министр, а полпред президента Дмитрий Козак. «Почему, — гремел он, — начальник ГОВД еще не уволен? Он должен находиться за решеткой, вместе с бандитами…» С Мурзабековым мы так и не встретились.

На окраине Малгобека, как сообщается в пресс-релизе МВД, всю ночь шел бой. «Убиты два боевика…» «Боевиками» оказались брат и друг убитого за несколько дней до этого молодого ингуша. «Это было не нападение, — объяснил мне полковник-милиционер. — Это, можно сказать, было ритуальное самоубийство…»

Кстати, о расстрелянном в Карабулаке «боевике» Апти Далакове. Спустя неделю все пятеро подозревавшихся в убийстве Драганчук были отпущены. И это, пожалуй, единственный счастливый исход.
Вайнахское радио

Что же происходит?

Для поиска ответа на этот вопрос надо обратиться к недавней истории. И обнаружить, что проблема куда глубже, чем просто никому не подконтрольные спецслужбы. И заодно выяснить, хотя бы частично, для чего происходят бессмысленные на первый взгляд убийства.

22 июня 2004 года на Ингушетию было совершено неслыханное по своей дерзости нападение боевиков. Командовал операцией Басаев, но, по признанию ингушских силовиков, которых не опровергают и ингушские правозащитники, подавляющую часть нападавших составляли ингуши. В течение нескольких часов боевики овладели всеми дорожными инфраструктурами республики, контролировали основные населенные пункты, включая Назрань, расстреливали сотрудников МВД и прокуратуры. По слухам, из всех представителей силовых структур в живых оставались только сотрудники ФСБ — но эти слухи проверить невозможно.

По оценкам компетентных военных, операция была спланирована отменно и требовала для своего осуществления человек пятьсот. Несколько десятков нападавшие оставили погибшими. Еще около трех сотен спустя два с половиной месяца были убиты в Беслане. «Несколько десятков были задержаны?» — спрашивал я у своих осведомленных собеседников, и те согласно кивали. Значит, остаются еще несколько десятков, которые могут находиться на свободе. «Теоретически вы правы, — объясняет мне ингушский парламентарий, не понаслышке знающий ситуацию, — но тогда об этом было бы известно».

— Откуда?

— Поймите, это особенность ингушского и вообще такого небольшого и традиционного, живущего соседством общества — назовем его «низовым эфиром».

«Низовой эфир», или «вайнахское радио», — это, действительно, феномен общества, в котором все друг другу либо родственники, либо друзья, либо в худшем случае знакомые знакомых. «Если бы такие структуры были, о них бы это “радио” сообщало».

Этот эфир я слушал лет пять-шесть назад и раньше. Он был отчетлив и внятен: в лесах прячутся боевики. Это было просто и незатейливо, как шум ветра. Старик пошел в лес и наткнулся на лагерь боевиков, пришедших на отдых из Чечни. Старика некоторое время подержали в лесу, допросили и отпустили с наказом никому ничего не говорить. Но, поскольку в лагере находились такие же ингуши, только помоложе и с оружием в руках, они, надо полагать, прекрасно понимали, что ветер с его естественным шумом не удержишь под контролем. И потому старик возвращался в свое село и безо всякого злого умысла включался в эфир, который разносил информацию о том, что происходит в лесах, по всей округе.

Про это в Ингушетии знали все, и никто не считал это чем-то экстраординарным. Шла война, которую в Ингушетии не могли считать чужой по двум причинам. Во-первых, на Ингушетию время от времени падали не предназначенные вроде бы ей снаряды, а федеральные бригады легко путали чеченский Бамут с ингушским Аршты, со всеми зачисточными последствиями. А во-вторых, чеченцам сочувствовали. Несмотря на то, что прекрасно помнили, что при расставании с советской Чечено-Ингушетией слышали в Грозном не только «русских — в Рязань», но и «ингушей — в Назрань». Это общекавказский синдром: здесь, как ни крути, даже не очень хорошие соседи друг другу ближе, чем тот, кто своим не считается, пусть даже и считается стратегическим и верным другом, как Россия. С одной стороны, ингуши нутром не понимали, зачем чеченцам было ввязываться в авантюру независимости, сами ингуши о ней никогда не помышляли — она им просто незачем, и они здравым горским умом понимают, что суверенитет для маленького клочка земли в горах может быть реализован только в жанре трагикомедии. Но чеченцы — это пусть и не очень любимые, но братья и соседи. И когда твоих соседей утюжат бомбами, то они вызывают если не симпатию, то сочувствие. В первую войну я видел среди боевиков десятки ингушей. Но была у них еще одна мотивация: Пригородный район Северной Осетии, когда-то, до 1944 года, вместе с Владикавказом принадлежал ингушам. Именно молодые и крепкие беженцы из Пригородного района, у которых глаза обретали стальной блеск при одном упоминании об осетинах, шли в Чечню мстить за то, что они изгнаны, и за то, что еще много лет будут ютиться в лагерях беженцев по всей Ингушетии. Для этих ингушей среди всех федеральных сил врагами были не русские, а осетины, которые платили чеченцам в том числе и по ингушским счетам, в связи с чем эта микровойна отличалась особой ожесточенностью.
После Аушева

Словом, те, кто уходил на первую чеченскую войну, пользовались в Ингушетии уважением. Те, кто погибал, становились героями. Но, когда война закончилась, кое-что немного изменилось. Чеченские победители меньше всего годились в кавказские кумиры, разочарование постигло и тех, кто смотрел на эту войну из своих домов, и тех, кто за какие-то абстрактные идеалы там воевал. Но это разочарование нисколько не походило на неприязнь, а Руслан Аушев, тогдашний лидер Ингушетии, пытался быть буфером и миротворцем. Враждебность к тем, кто был по ту сторону чеченского фронта, принципам миротворчества отнюдь не отвечала, тем более что Аушев был конструктивен в отношении тех из чеченских лидеров, кто и сам был достаточно конструктивен. С Масхадовым его связывали личные отношения, чего никак нельзя было сказать о чеченских радикалах типа Радуева или Басаева. Именно поэтому позиция Аушева была достаточно жесткой: при всей лояльности к Москве в предвыборных вопросах территория Ингушетии была накрепко закрыта для федеральных военных и спецслужб. Что последние воспринимали как объявление войны.

Эту войну можно было вести при Ельцине. При Путине шансов на победу или хотя бы на политическое выживание не оставалось. Через два года после начала возведения вертикали власти Аушев был повергнут, а само имя его было вычеркнуто из ингушских учебников истории. У истоков ингушской государственности, как теперь выяснилось, стоял Мурат Зязиков, в те годы служивший на ничем не примечательном посту заместителя руководителя ингушской ФСБ.

Но с приходом Зязикова все изменилось почти моментально. До 2002 года все в Ингушетии знали, что вторая чеченская война выталкивает на территорию Ингушетии немалое количество боевиков. Они стояли своими лагерями и никому не мешали. Но сама ситуация была двойственной и противоречивой. И совершенно объективной. Так бывает со всеми партизанскими войнами: теснимые федералами, боевики вынуждены уходить на сопредельные территории, в Ингушетию, в Дагестан, даже частично в Северную Осетию. Они там просто отлеживаются и лечатся, но сам факт их присутствия — а среди них немало тех, для кого эта сопредельная земля родная, — вызывает к ним сочувственное отношение соплеменников. Тем более что самим соплеменникам никакого вреда они не несут.
Три года спустя

Отвлечемся от Кавказа. Кто воевал в Македонии, когда закончилась война в Косово и поборники славянского братства заволновались по поводу того, что Великая Албания поднимает голову? Да македонские албанцы, которые прошли выучку на косовской войне, а потом вернулись домой и решили, что дома что-то для местных албанцев не в порядке. Их требования были смехотворными по сравнению с тем, за что они воевали в Косово: они требовали албанского университета, культурной автономии, и, может быть, поэтому македонская война получилась такой короткой и не фатальной.

Федеральные структуры, на плечах зязиковской команды въехавшие в Ингушетию, не могли не сделать того, что они сделали: они ведь для того и боролись с Аушевым, чтобы начать карательные операции против боевиков. «До 2002 года у нас не было ни одного теракта», — вспоминает один из ингушских военных, служащих под федеральным флагом. Гром грянул, когда начались антитеррористические операции, которые в этой ситуации не могли не начаться. Венцом стало 22 июня 2004 года.

Генерал РВСН еще Советской Армии Муса Цечоев хоть и на пенсии, но цепкости взгляда не утратил: «Помните, что сказал Радуев в Первомайском, наблюдая за тем, как против него воюют главные федеральные военачальники? “Если бы вместо них был добротный полковник, я бы ни за что не ушел”. Так и здесь. Если бы тогда нашелся деполитизированный, но грамотный полковник, ничего бы у Басаева не получилось». Другой мой собеседник из силовых ингушских структур, участвовавший в том столкновении, признается: «Не могу избавиться от ощущения какой-то странности. Уж очень все у Басаева легко получилось». И итог подводит знакомый ингушский адвокат: «Ничего не могу сказать без юридических доказательств, но одно для Москвы после 22 июня в самую благоприятную сторону изменилось. Если до этого боевики, перестав быть героями, превратились в мучеников, то после этого они стали восприниматься как бандиты. Стоит это того, чтобы устраивать провокацию, — решайте сами».

Впрочем, о событиях трехлетней давности мы специально не говорили. Просто вспомнилось в связи с тем, что происходит сегодня.

А происходит сюжет на тему «Идеальная вертикаль власти». И идеальные для исследования декорации: воюющие горы. Но возвращаемся к лету нынешнего года — к тому времени, когда в Москве зрело решение о вводе в Ингушетию дополнительного двухтысячного контингента внутренних войск.
Памятник вертикали

Что такого случилось в Ингушетии летом, чтобы Москва приняла решение о вводе войск?

Да, были нападения на военных и милиционеров. Да, убили заместителя главы администрации той же Слепцовской. Русскую женщину. «Это был приговор шариатского суда, — не без понимания объясняет ее преемница, тоже русская. — Она до этого, говорят, занималась нелегальными абортами».

А потом убили семью Терехиных. Кто и за что? Вернее, зачем?

Возвращаемся к устройству послеаушевской Ингушетии. Республика наводнена спецслужбами и военными. Они стоят гарнизонами, в лесах полно грушников. Еще в августе было покушение на самого Зязикова, и, говорят, в узком кругу он произнес: «Я боюсь не боевиков, я боюсь ФСБ». Верится с трудом, но ингуши о каждом очередном происшествии узнают из новостей федеральных каналов, из «вайнахского радио», но только не из передач ингушского телевидения, в котором все больше рассказывается о достижениях власти. Например, о двух миллионах метров построенного жилья, которое на самом деле ингуши построили сами, без участия государства. Об успехах Магаса — новой цветущей столицы, в которой на самом деле живут от силы 500 человек, потому что мало кто способен платить за квадратный метр 800 долларов. А меньше не получается, потому что застройщик должен дать взятку чиновнику в десятки тысяч долларов за сотку. А взятки здесь теперь даются за все. И собеседники смеются над моей наивностью, с которой я удивленно спрашиваю: что, и в медучилище нельзя поступить бесплатно? В медучилище почти бесплатно: можно и меньше чем за тысячу долларов. Экзамен — тоже сотня-другая. А высшее образование начинается с двух тысяч, которые требуют, ни от кого особо не таясь. Ставка кредита вместе со страховыми выплатами доходит до 30–40 процентов. Объяснение: слишком высок риск невозврата. Но не возвращают тоже не кто попало, а только те, кто имеет правительственную крышу. А в правительстве с первых дней новой власти есть неисчерпаемый источник дохода — торговля должностями и постами. Как заметил один ингушский экономист, коррупция была и при Аушеве. Но, во-первых, он с ней пытался бороться, во-вторых, ставки были куда ниже, и, в третьих, самое главное: раньше коррупционные сценарии развивались по патриархальным тейповым сценариям. Теперь тейпы постепенно уходят в прошлое, а эти связи можно назвать тейпово-корпоративными. А с этим уже не поборешься, потому что корни корпоративных связей могут уходить далеко за границы республики.

Собственно говоря, этим власть президента Ингушетии и ограничивается — регулированием бесперебойно циркулирующей модели: должность, более или менее приближенная к бюджету (из 7 миллиардов республиканского бюджета свои только полмиллиарда), стоит денег, то есть, получается, инвестиций, этот круговорот и является сутью финансовой системы Ингушетии, больше никаких полномочий у президента не осталось. Кроме одного: олицетворять стабильную лояльность Москве.

Тут уж что-нибудь одно: либо лояльность, либо борьба с коррупцией. Потому что, если бороться всерьез, нужна хоть какая-то самостоятельность. Рано или поздно толкающая на конфликт с центром. Закономерный финал строительства вертикали власти. Наблюдаемый, впрочем, не только в Ингушетии. Просто здесь, на фоне непокорных гор, особенно выразительный.
Маленькая страна большой политики

А по ночам происходят не только убийства русских и корейцев, не только нападения на милиционеров. Каждую ночь пропадают люди. Они, впрочем, пропадали и раньше — так, как пропадали в Чечне, это была зона общего бизнеса, но потом этот вал стих. Теперь они пропадают по-другому: по подозрению в терроризме исчезают молодые люди, потом они могут обнаружиться в Северной Осетии, и если возвращаются, то искалеченные. Адвокат Батыр Ахильгов, ведущий дела таких пропавших или арестованных, честен: бывает, среди них попадаются заслуженно. Но — меньшинство; и то, речь идет о тех, кто участвовал в том самом нападении 2004 года. О том, что кто-то задержан и реально осужден за какое-нибудь из нашумевших преступлений, сообщений нет. Иногда оправдывают присяжные. Иногда даже не срабатывает давление на присяжных и происходит сделка с правосудием: вина признается, но осужденный тут же обретает свободу. За реабилитацией никто не обращается — такой исход кажется мечтой.

Тех, кто убивает учительниц, не находят. Вернее, после убийства семьи Терехиных по горячим следам задержали двух военнослужащих — так сказал даже прокурор. Дворовое «радио» уточнило: один русский лейтенант, другой прапорщик-осетин. Но теперь никто ничего не уточнит: дела забрали из Ингушетии федеральные структуры, и больше про военнослужащих прокурор не говорит ни слова.

И спираль кризиса раскручивается.

Самое удивительное, что в объяснении мотивов резонансных убийств царит единодушие: и федералы, и ингуши говорят о том, что убийства заказные. И официальные власти, и ингушский обыватель склонны говорить о большой политике. «Это для того, чтобы здесь начать войну, ввести чрезвычайное положение и отменить выборы», — объяснил мне политическую обстановку пожилой ингуш. Министр внутренних дел Ингушетии ему почти вторит: не забывайте, дескать, накануне выборов есть немало тех, кто хотел бы обострить ситуацию. К тому же, напоминает министр, у нас многокилометровая граница с Грузией, а там немало таких врагов российского государства.

Но это скорее для проформы. Проблема выборов, третьего срока и преемника находит другое решение. Есть еще версия: и Москва, и Рамзан Кадыров, и официальная власть Северной Осетии с удовольствием бы восприняли весть о воссоединении Чечни и Ингушетии в былую общую республику. Ингушам эта идея активно не нравится, но постепенно выясняется, что измученные и нищие ингуши начинают завидовать чеченцам: у них и зарплаты, и крутой лидер, который реально, в отличие от Зязикова, правит, да и федералов отодвигает почти как Аушев.

К версиям надо прислушаться. По одной причине: под видом всех этих важных задач, похоже, самые заинтересованные люди пытаются сохранить нынешнее положение вещей, которое устраивает всех — и республиканское руководство, и федеральных военных, и спецслужбы. Говорят, в этих убийствах имеется осетинский след, и многие из пропавших, как выясняется, удерживаются на территории Северной Осетии. Что ж, и официальному Владикавказу тоже выгодно все то, что невыгодно ингушам. Все по той же причине: под видом святой ненависти к ингушам куда проще объяснять осетинскому обывателю, почему проспали тот же Беслан.
Иллюзия подполья

Это по поводу того, кому выгодно. Теперь по поводу тех, кому невыгодно.

Никаких доказательств того, что существует организованное ингушское подполье, нет. Более того, против этого допущения работают сами оперативные сводки, большинство из которых выглядит так: обстрелян пост МВД — пострадавших нет. Несколько часов из подствольных гранатометов обстреливалось здание ГОВД Назрани — никто не пострадал. Обстрелян погранотряд — все живы.

Надо сравнить это с настоящими боевиками в Чечне — там без потерь среди личного состава с той или другой стороны дело не обходится никогда. Если здесь и гибнут, то, как правило, ингушские милиционеры. У которых, мягко говоря, весьма сложные отношения с федералами — вспомнить тот же Карабулак. Нет, край, где действует организованное подполье, выглядит совсем по-другому.

Да и, по большому счету, никаких резонов для существования такого подполья нет. Религиозный фактор в Ингушетии сведен к минимуму. Особенности ингушского ислама, основывающиеся на почитании устаза — морального лидера, умершего много лет назад, не дают никакого шанса ваххабизму, отрицающему функции посредника между Аллахом и паствой. И стоит заметить: ингуши куда более традиционны и консервативны, чем даже чеченцы, у которых в последнее время приток в горы идет в изрядной степени на радикальной религиозной почве. В Ингушетии этого нет.

Нет темы независимости. Есть ненависть к власти, но политически это никак не оформлено, а без политической составляющей организованных боевых отрядов не появляется. Пока нет даже «нальчикского синдрома» в соответствии с которым чьи-то умелые политические руки использовали неискушенных юнцов, выступивших в октябре 2005 года и погибших. Их хватило на один раз, а в Ингушетии все, как утверждается, продолжается самым системным образом.

Еще не оформилась тема мщения, которая и в самом деле, если так пойдет, может материализоваться в подполье. «Это был ингушский бунт?» — спрашивал я у осведомленных людей про битву ОМОНа и ФСБ в Карабулаке. «Нет. Говорят, что этот убитый парень был родственником начальника ГОВД». А если это и был бунт, то он жестоко подавлен. И все мщение сводится к вылазке двух отчаявшихся юнцов в Малгобеке. Убивать русских в знак протеста против объявленной программы возвращения русскоязычного населения, покинувшего Ингушетию в начале 1990-х, по всеобщему признанию, некому: ингуши не так устроены, чтобы этот отстрел начинать с учительниц. Да и возвращаются русские крайне вяло: всего пятьсот человек.

И наконец, в соответствии с официальной пропагандой, после решительного отпора убийцам в Ингушетию вошел со своим отрядом Доку Умаров — истинный вдохновитель этих убийств. Но опять же получается неувязка. Во-первых, даже федеральные военные признают не без некоторого уважения, что Умаров, при всей своей жестокости, никогда не был беспредельщиком. Он бы убивать старух не стал никогда. Но, главное, зачем? Возможно, он и в самом деле перешел ингушскую границу. Но для чего ему усугублять свое положение, расширяя зону боев на те территории, которые ему нужны для отдыха и укрытия. Чеченские боевики — последние, кто может быть заинтересован в обострении ситуации в Ингушетии.

И уже совершенно неважно, кого нашли и как завербовали для убийств — русских, осетин, даже ингушей (против последнего не возражают и ингушские силовики: время такое, что обкуриться, испугаться, забыть обо всем человеческом может кто угодно). Важно то, что это и есть то самое идеальное преступление: все возможности для того, чтобы скрыть следы навечно, имеются. Грандиозности политических версий может позавидовать убийство президента Кеннеди. И чем дальше, тем проще усугублять преимущества вертикали власти всем, кто в ней так заинтересован. Еще бы, в Ингушетии идет война, стало быть, нет отказа ни в бюджетных дотациях, ни в орденах, ни в праве быть полновластными хозяевами Ингушетии тем, кто ими уже давно стал, — спецслужбам и военным. Ради этого не жаль никого и ничего. Ни ингушей, ни русских. Ничего личного. Это, как считается, и есть главное для того, чтобы преступление было идеальным.