Возможна ли Революция в России?

* Разговор о «новой русской революции» начал Дмитрий Быков статьей «Мафия или секта?» (см.«Новую», № 124 от 9 ноября).

Мафия или секта?
Что выберет народ, окончательно отделившийся от государства
Замечательный прозаик и историк Владимир Шаров заметил года два назад, что нынешний период российской истории характеризуется ее уходом вглубь, на низовой уровень; внешние события стремятся к минимуму, поскольку слишком истощают народ и вообще дороговато обходятся. Тенденция эта, впрочем, не столько русская, сколько общемировая: когда в мире накапливаются противоречия, порождавшие прежде мировую войну, — теперь они сравнительно мирно выражаются в виде кризиса. Тем, кто опасается в России «оранжевой революции», бояться нечего: даже стопроцентно фальсифицированные выборы никого не заставят сегодня выйти на улицы. Единственный вариант развития, опасный для властей, — коллапс системы, разруха; он не исключен, но до него еще долго. Новая русская революция происходит плавно и выражается не в том, что народ обваливает государство, а в том, что уходит из-под него.

Когда несколько авторов — и я в том числе — заговорили об этом около трех лет назад, при нарастающем параличе так называемой вертикали, при нарастающей декоративности всех властных мероприятий, от выборов до встреч с подданными, — это вызвало скептические ухмылки. Главный аргумент сводился к тому, что русский человек без государства не может. Но государство государству рознь: без нормального нервного центра страны он, может быть, действительно не обходится, но паразитарный нарост, озабоченный в основном личным благополучием, ему совершенно не нужен. Если у государственной верхушки нет единой концепции прошлого, внятного представления о настоящем и убедительной для большинства версии будущего, то и на фиг такое государство: мы сами себе его построим, да уже и строим в действительности, просто этого пока не видно.

К сожалению — говорю «к сожалению», поскольку полуподпольные структуры обычно вредно влияют на психику участников, а легальное поле в России сегодня вытоптано почти до звона, — главной моделью гражданского общества у нас сегодня стал Интернет, и только по нему можно примерно отследить реальные процессы, идущие в стране. Нигде в мире «Живой журнал» не играет такой роли: там сегодня кипят дискуссии по важнейшим культурным, научным и социологическим вопросам — все, о чем следовало бы говорить в прессе и на телевидении, обсуждается и формулируется там. Общество самоорганизуется, налаживает связи с соотечественниками, помогает старикам, собирает деньги на лекарства для больных, вырабатывает новые учебные программы для детей и вообще живет интенсивной жизнью, не обращая ни малейшего внимания на замыслы кремлевских пропагандистов и их адептов. Всенародная поддержка режима — в процентном выражении — возможна всего в двух случаях: либо население зомбировано и запугано, а в стране осуществляются масштабные репрессии, либо ему по-настоящему положить на власть, и голосует оно, вообще не думая. Первый вариант — с этим, думаю, согласятся даже заклятые враги «кровавого режима» — у нас все-таки отсутствует.

Отпадение народа от государства можно считать свершившимся фактом, хотя процесс этот далеко еще не закончен; чтобы полноценно отпасть, нужно создать работающие негосударственные механизмы, а с ними пока не все благополучно, поскольку «настоящих буйных мало». Можно помочь единицам — кого-то вылечить и выучить, снять особо бесчеловечного начальника, даже создать альтернативную культуру, не имеющую выхода на телевидение, но более популярную, чем официальная. Но нельзя решить ни одну проблему глобально — обеспечить всех больных гарантированной помощью, помочь всем бездомным, дать всем детям достойное образование. Нужно сформировать альтернативное государство — и этот процесс обещает растянуться лет на двадцать — тридцать; не исключено, что люди, занимающие сегодня ключевые посты, будут совмещать это официальное членство в госструктурах с неформальными должностями в альтернативной, полуподпольной иерархии, как иные подпольщики, занимая официальные должности при немцах, тайно помогали партизанам. Думаю, таких агентов и сейчас немало во власти; эти люди хорошо позаботились о своем будущем. Надеюсь, сравнение никому не покажется кощунственным: власть сегодня функционирует именно в мягком оккупационном режиме, о чем не писал только ленивый. Именно мягкие оккупационные режимы, избегая прямых репрессий, делают все возможное, чтобы представители коренного населения выросли не слишком умными (для этого существует ЕГЭ), лишились вертикальной мобильности и т.д. (В свете упомянутой мобильности особенно пикантен недавний тезис В. Третьякова о желательности сословного характера русской власти; именно сословность, столько лет губившая русское общество, признана теперь гарантией его стабильности, и это верно, ибо нет ничего стабильнее смерти).

К 80-летию Фазиля Искандера я брал у него интервью и спросил, что он думает об этом отпадении населения от государственности. Искандер оценил эту тенденцию отрицательно, сказав, что ситуация такого разделения приводит к взаимной безответственности. Кроме того, формы народной самоорганизации непредсказуемы и далеко не всегда предпочтительны. Это заставило меня задуматься о возможных формах этой грядущей самодеятельности. К сожалению, человечество знает опять-таки в основном два типа негосударственной народной активности: мафия и секта.

Оба хуже.

Казалось бы, в том, чтобы уйти из-под гнета столь бездарной и бесперспективной власти, нет ничего дурного. Вопрос лишь в том, как долго можно функционировать в партизанском режиме: мой великий белорусский однофамилец достаточно порассказал нам о нравах в партизанских отрядах. Был героизм — а были и произвол, и гнет, и травля; вообще, думается мне, сегодня пришло время перечитать национальные литературы позднесоветских времен. На окраинах народ и власть давно уже существовали отдельно: советские сановники либо вырождались в баев, встраиваясь таким образом в феодальное общество, либо бессильны были это общество изменить, как, скажем, почти на всем Кавказе. Один из самых точных прогнозов дала грузинская литература, и прежде всего — Нодар Думбадзе. Хотя и сам Искандер немало рассказал в «Сандро» и особенно в «Стоянке человека». В Грузии с самоорганизацией все обстояло хорошо — но именно там было построено криминальное, по сути, государство в государстве, где взятка управляла всем. Но коррупция, чего там прятаться, и есть один из вариантов народной государственности, альтернатива бесчеловечному или глупому закону. Государству можно противопоставить мафию — что, впрочем, годится не для всякой страны: мафия, она же семья, хороша на юге. Там много значит землячество, а народ более или менее ощущает себя единым телом. Россия слишком велика и холодна, в силу климата и долгой общенациональной депрессии мы слишком часто глядим друг на друга волками; если южане встречаются за границей — они друг другу искренне радуются, но русские друг друга раздражали бы даже на Луне. И потому наиболее частой формой самоорганизации русского сообщества становится секта.

Это слово имеет у нас негативные коннотации, а между тем стоило бы придать ему нейтральный смысл и по крайней мере описать фундаментальные признаки такого объединения. Разные исследователи выделяют разные признаки сект, но для нас особенно важны пять: 1) Ярко выраженная антигосударственная, антиофициозная и в каком-то смысле антиобщественная позиция. Дело, которое делаем мы, и вера, исповедуемая нами, — не для всех и мгновенно обесценятся, став всеобщими и официальными. 2) Убеждение, что остальной мир лежит во зле, и только мы, избранные, спасемся. Формально широкая агитация — и строжайший, многоступенчатый отсев на входе. 3) Экзальтированная, взаимная приязнь и забота внутри секты — и столь же аффектированная враждебность к любому оппоненту; необходимость внешнего врага. Многочисленные и эффективные практики общей невротизации. 4) Секта не имеет идеологии, поскольку главной ее идеей является сепаратизм, копирайт на абсолютную истину и сопряженные с этим экстатические состояния, на которые подсаживаются, как на иглу. Чтобы имитировать идеологию, секта, как правило, прислоняется к бесспорной банальности: надо помогать детям, старикам, бомжам; проповедовать интернациональную дружбу; словом, бороться за все хорошее против всего плохого. 5) В любой секте наличествует «ближний круг», которому можно чуть больше — а иногда и намного больше; этот круг неизбежно формируется сам собой — и именно его конфликт с остальными в конце концов обычно разваливает секту, часто в два приема. Сначала появляется «отступник», которого все дружно травят, потом к отступнику постепенно присоединяется большинство.

Черты такой секты легко обнаружит любой посетитель оппозиционных сборищ или собраний движения «Наши», которое структурировано в полном соответствии с сайентологическими практиками. Обнаруживались они и в сообществе вкладчиков МММ, где Сергей Мавроди изначально обладал подлинной святостью; и в большинстве благотворительных фондов; и в фанатских клубах. Во всех этих объединениях мы легко обнаружим признаки той самой абстрактной и бесспорной идеологии, без которой секта невозможна: фанаты любят спорт и честь родной страны. Мавроди помогал пенсионерам и обучал население капитализму. Благотворители помогают самым бедным и униженным. Одна откровенная полемистка призналась в сетевой дискуссии, что благотворитель получает от своей деятельности мощный приток эндорфинов — а также при виде чужого горя регулирует собственную «линейку трудностей», понимая, что его горе еще не беда. Любопытнее всего, однако, то, что любые благодетели стараются помогать именно тем, кому «все равно», тем, кому никто больше не поможет. Отсюда особенно густой расцвет волонтерства вокруг хосписов или бомжей — при практически нулевой активности в тех сферах, где рабочие руки не менее необходимы, но либо возникнет проблема с эндорфинами и чувством собственной святости, либо примут не всех, потому что нужны профессиональные навыки. Сектанту же чувство своей святости совершенно необходимо — и в этом смысле обездоленные предоставляют ему уникальный шанс. Простите мне эту циничную терминологию, но бомж, получивший тарелку супа или даже порцию лекарств, останется бомжем, а благотворитель, подавший эту милостыню (чаще всего публичную и не слишком обременительную), становится святым — сначала в собственных, а потом и в чужих глазах. Бонусы, по-моему, несравнимы.

Но я, собственно, не о благотворительности. Я о двух возможных моделях самоорганизации общества, из которых по строгому счету не приемлема ни одна. В России сейчас и так почти все — секта, и было так на протяжении веков, когда вся народная вера — о чем исчерпывающе рассказал в «Хлысте» Александр Эткинд — была внецерковной, чрезвычайно богатой и разветвленной. Генеральный раскол — на старообрядцев и никониан — дополнился появлением сотен народных учителей веры, и вся русская народная религиозность держалась не столько на уважении к официальной церкви, а на скопчестве, хлыстовстве и духоборстве. В России церковь регулярно сливается с государством и растворяется в нем; церковь благословляет, женит, отпевает, родит, освящает «Мерседесы», напутствует байкеров — но за разрешением духовных вопросов, а также за эндорфинами люди отправляются в секты.

Перед сегодняшней Россией стоит, по сути, только одна принципиальная дилемма — как в классическом анекдоте про цыганских детей: этих отмоем или новых народим? В первом варианте мы попытаемся переориентировать на нужды населения то государство, которое есть, попробуем внедрить в его структуры правильных людей, сформировать «модернизационное большинство», выработать рычаги давления на чиновников и т.д. Это было бы замечательно, поскольку самая косная церковь лучше самой продвинутой секты, а самое бюрократизированное государство лучше эсеровской «Боевой организации» или иных правдоискателей-террористов. Ни одно государство, ни одна официальная церковь не порождают такой нетерпимости, такого количества правдолюбцев с горящими глазами и непримиримой ненавистью к инакомыслию; именно поэтому обречена попытка выстроить секту на базе церкви. «Наши» отчетливо выдыхаются. Разумеется, официальное лучше, здоровей подпольного — хотя бы потому, что подполье вырабатывает у людей чрезвычайно опасные комплексы, формирует завышенную самооценку на ровном месте. Российская оппозиция безумно уважает себя за то, что она оппозиция, хотя количество ее реальных дел пренебрежимо мало; конечно, пребывание в оппозиции закаляет душу, учит храбрости и решимости — но эти плюсы перевешиваются минусами, а именно почти полной некоммуникабельностью и враждой ко всему легальному. Лучше бы канализировать энергию масс на что-нибудь открытое, но… сами понимаете, каковы шансы перестроить российскую государственность. К тому же вливать новое вино в столь старые мехи — значит почти наверняка испортить вино. В российской вертикали — неизменной от Грозного до Сталина — порядочный человек во власти обречен, а изменить эту структуру власти, видимо, невозможно без радикального изменения самого российского территориального устройства. Когда-то, когда Дальний Восток окончательно станет китайским, а Сибири надоест снабжать сырьем всю страну и она отделится, чтобы зажить вольной республикой, — в европейской России, возможно, и получится европейская власть, но до этого, по оптимистичным сценариям, лет двести, а по пессимистичным — сто. Следовательно, на ближайший век уделом России, сбросившей государственное иго и ушедшей в Сети, нети и прочие подпольные формы существования, — сделаются мафия (в экономике) и секта (в духовной сфере). Я никого не ругаю и не призываю одуматься — я констатирую факт, выполняя призыв все того же В. Третьякова: прежде чем систему реформировать, надо ее описать.

Да и что плохого в этих структурах? Всякая мафия кончает перерождением в госструктуру, иногда весьма эффективную, а всякая секта — распадом, периодом долгой депрессии и последующим индивидуальным возрождением выживших, получивших серьезную прививку от всякого сектантства.Так что ради все тех же эндорфинов будем считать, что впереди у нас последняя прививка — два последних соблазна населения на пути его неизбежного превращения в общество.

Дмитрий Быков
08.11.2009
http://www.novayagazeta.ru/data/2009/124/00.html

Быкову отвечает Максим Кантор.
Бунт сытыхhttp://<br /> http://www.novayagaze...09/127/16.html

Максим Кантор: Социальная революция «снизу» в России сейчас невозможна. Куда страшнее самозащита элиты. Только это уже не революция, это — война

Крупный финансист, посетив дом Маркса в Трире, написал в книге отзывов: «Здесь жил автор самой наивной экономической программы человечества». Через два дня обвалился фондовый рынок, и финансист отреагировал так: «Все равно это не конец капитализма». У капитализма много возможностей спастись: инфляция, война, коллективизация. Когда сытые видят, что их власть под угрозой, начинается бунт сытых. Эта революция не уступает социалистической по размаху. Сегодня, когда снова заговорили про революцию, хорошо бы уточнить, о какой именно речь.

Не социальная

Революция социальная не может произойти по простой причине: чтобы подхватить лозунг, надо говорить на языке оратора. А общего языка нет. Сожаления об идее Октября понятны, но социальную революцию в XXI веке не сделать, оперируя словарем века XIX. Великая французская, Великая Октябрьская обладали метаязыком, который объединял все профессии, все возраста, а в случае Октября — все нации и сословия. Ленин писал о трех источниках и трех составных частях марксизма, имея в виду это: требуется инструментарий понятий, объединяющий людей, такое оружие куют веками. Для того чтобы понятия Свобода, Равенство, Братство, начертанные на знамени, провели батальон марсельцев до Тюильри — требовался век Просвещения. Для того чтобы апрельские тезисы волновали толпу — требовался век работы марксистов. То же относится к германской революции, которая была узурпирована Гитлером на основе общей понятийной базы. Даже перестройка выработала немудрящий язык, унаследованный от шестьдесят восьмого года (гласность, права человека, независимость частного сектора и т.п.). Никакой из перечисленных языков сегодня не годится. В обществе, столь прочно разделенном на страты, что интересы одной страты не пересекаются с интересами другой, общий язык вообще проблематичен. Мы отменили борьбу классов, но отчужденность социальных групп — явление не менее страшное. Интересы политиков, интересы деятелей современного искусства, интересы представителей медиа и интересы пенсионеров суть интересы разных корпораций: они встречаются на рынке, но не совпадают. Поэтому лозунги демократических партий мгновенно оказались скомпрометированы — они представляют корпоративный интерес, но звучат как общезначимые. «Хочешь жить, как в Европе, — голосуй за правых!» Трудно представить бабку из Пензы, которая хочет жить, как в Европе, с чего бы ей голосовать за правых? Общего дела нет в принципе. Отменили горизонтальную нарезку общества (классы), но нарезали пирог вертикально. Если учесть при этом, что горизонтальная нарезка все равно существует, отменяй ее или нет, то общество выглядит мелко нашинкованным, как капуста перед употреблением в щи. И какой же язык может объединить людей, старательно разъединенных? Неловко развивать метафору, но нашинкованную капусту объединить может только кипяток — ну так ее и варят. А сделать опять кочан — трудно.

В обществе отсутствует критерий междисциплинарной оценки поступка — и это происходит не случайно, так устроили специально. Мы, собственно говоря, являемся жертвами плюрализма — того самого плюрализма, за который боролись. Есть соблазн сказать, что отсутствие междисциплинарного критерия оценки есть признак демократии и личной свободы, однако проблема в том, что отсутствие критерия оценки лишает возможности выносить суждение — и оставляет безнаказанными тех, кто варит щи. Мы, говоря словами Галича, хотели прогнать того, кто скажет «я знаю, как надо», и охотно подчинялись тем, кто не тратил слов на убеждения, а просто гнал стадо вперед. При утрате общего языка социум делается управляемым и — с неизбежностью — коррумпированным: междисциплинарную оценку заменяет финансовый интерес. Произведение искусств хорошо, поскольку дорогое, политик прав, потому что богат, банкир успешен, если у него есть яхта. В обществе, где искусство должно учить, политик защищать, а банкир обеспечивать, — существует оценка труда с позиций общего блага. В мафиозном клане оценивают по количеству денег. Мафия потому торжествует над обществом, что в отличие от общего языка внедряет «понятия», т. е. корпоративные правила поведения сытых в разрушенном социуме.

Если перестройка была возможна в России благодаря наличию советского общества (обманутого, разочарованного, но общества, скрепленного поруганными идеалами), то никакая социальная революция не может произойти в народе, который единого общества собой не представляет. Революцию социальную в стране победившей мафии ждать не приходится. Это не по понятиям.

Осмысленный и беспощадный

Бунт сытых — это война. Война — и те явления, что сопровождают и подготавливают смертоубийство. «Уровень инфляции», «демографические проблемы», «миграции населения», «переделы границ», «межбанковский процент», «ставки по кредитам» — слова эти звучат профессионально сухо, кажется, прямой опасности в них нет, на деле они так же смертельны, как термины «карательный отряд» и «зачистка местности». Это все — бунт сытых, так сытые мстят миру за свое беспокойство. Вы думаете, только нищие могут схватиться за топор? Знаменитая прокламация «к барским крестьянам», приписываемая Чернышевскому, тем уже смешна, что звать Русь к топору — нелепо. Ну, допустим, возьмет нищая Русь топор — а дальше-то что? И топор у нищего дрянненький — таким убогим топором и не ударишь как следует. Гораздо чаще за топор хватаются именно сытые — они-то знают, по какому месту бить, чтобы насмерть. Одна из распространенных исторических аберраций — это страх перед бунтом «бессмысленным и беспощадным», перед стихией варварства низов. Мы привыкли бояться некормленых пауперов, некоего обобщенного матроса Железняка, разгоняющего Учредительное собрание, а депутатов самого Учредительного собрания мы не боимся. Словно бы основные беды в Россию принес именно Пугачев — а вовсе не царский режим, словно именно матрос гадит нашей с вами истории, а не депутат парламента. Уверенность в том, что именно революции несут с собой неисчислимые жертвы — эта уверенность как-то заставляет забыть про то, что основной свой урожай смерть собирает на войне, но никак не во время бунтов голодных. Якобинский террор унес тысячи жизней, но наполеоновские войны перекрыли количество гильотинированных в тысячи раз. Казненные по приговору Конвента не всегда были виновны, чаще всего лишь принадлежали к сословию угнетателей. Но в чем вина испанских или русских крестьян, в чем провинились германские или французские легионеры, поставленные под картечь? Вы полагаете, что поход Иоанна Васильевича на Новгород или, допустим, Русско-японская война были менее кровопролитны, нежели восстание Пугачева? Думаете, чеченская кампания или афганская резня есть нечто превосходящее по гуманности разбой революционной матросни? Или генералы, посылавшие на убой, убивали не так варварски, как то делают «пьяные мужики с дубьем»? Генерал-аншеф Панин, лично пытавший Пугачева, до того был командиром того же самого Пугачева в Русско-турецкой войне и отличал хорунжего Пугачева за участие во взятии Бендер, где народу полегло куда больше, нежели при осаде Оренбурга. Город превратился в пепелище, одиннадцать тысяч убитых турок и шесть тысяч убитых русских — там, в Бендерах, Пугачеву дали медаль за то, что он резал и жег, а вот за несанкционированные действия под Уфой бунтовщика рвали каленым железом. Везший разбойника в клетке Суворов был легендарным палачом Варшавского восстания — он перебил столько народу, что Емельяну Ивановичу и в страшном сне не привиделось бы. Все улицы были завалены мертвецами, как отмечал в своих записках Александр Васильевич, граф Рымникский, и действительно он уложил более двадцати тысяч поляков. Так это же совсем другое дело, это живодерство учинили с цивилизаторской целью. А беды наши, они именно от бунта «бессмысленного и беспощадного». Пушкин («не приведи меня, Господь, увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный») отлично знал, какой именно ценой Россия расширяет свои пределы, возводит дворцы. И эта цена — она не показалась поэту чрезмерной, ведь цена платится за цивилизацию! Пощады от власти ждать не приходится, но у беспощадности есть смысл! И привыкли мы пенять матросу Железняку, бессмысленно разогнавшему Учредительное собрание, а депутатам Учредительного собрания (Думы, Временного правительства), осмысленно гнавшим матроса на войну, — кто ж попеняет? Когда бунтует царь Петр, или канцлер Бисмарк, или президент Буш — вот это явление, это отрадная историческая картина. И смотреть на такую картину приходится долго, есть время изучить детали.

Смерть бедняка

В отличие от революции голодных война может длиться бесконечно, столетняя — не предел. Сытые не воюют сами — они только посылают на смерть, это упоительное занятие можно длить долго. Ушедший век, который Хобсбаум называет «веком крайностей», выявил крайности противоположные — и показал взаимосвязь противоположностей: бунты голодных вспыхивали и гасли, из их углей сытые разжигали новые пожары, а те горели бесконечно.

На протяжении века революционные войны переводили в войны империалистические, и рядом с академическим театром военных действий проделки Троцкого, Че Гевары и Долорес Ибаррури кажутся самодеятельным спектаклем. Какие там перманентные революции и интернационалы трудящихся — какому Че под силу провести иракскую кампанию, несмотря на протесты общественности мира? Где такого Троцкого отыщете, чтобы десять лет держал гарнизон в Афганистане?

Затея Пугачева идти на Москву, эскапады Че в Боливии — эти кустарные планы абсолютно не сравнимы со стратегией настоящих политиков. Если авантюристы-утописты (что в России, что в Германии, что в Испании, что в Мексике) подбивали бедноту на революционные войны, то бунт голодных завершался стремительно. Инициативу в убийстве всегда перехватывает власть имущий: смерть бедняка есть цемент империи — нельзя позволить бедняку умереть за собственную свободу. Во-первых, свободы он все одно не обретет, просто сгинет бессмысленно. Во-вторых, когда бедняк гибнет на передовых государства (скажем, тонет на подлодке, закрывает амбразуру, дохнет с голоду), он делает это к вящей славе устройства мира — а не вопреки таковой. Попустить, чтобы бедняк погиб без толку — рационально ли? Некогда Ленин бросил лозунг «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую!» — и на краткий период показалось, что передел мира будет заменен на выяснение отношений между рабами и господами. Но революцию голодных стремительно вернули в прежнее состояние бунта сытых — в мировую войну. Финал наблюдаем сегодня, последние сцены впереди. Та война, что постоянно идет на Востоке, та финансовая пропасть, что поглотила сегодня многих бедняков, демографическая катастрофа России, миграции населения — это все и есть мизансцены бунта сытых. Вы ждете революции — так вот она, перед вами, эта желанная революция. Может быть, она выглядит не так, как вам хочется: без красных знамен, без Ильича на броневике. Но это просто типологически иная революция. И другой, извините, не предвидится.

Федеративная мафия против тотального государства

Крайне неприятная правда состоит в том, что реальность не зависит от партийной программы. Курьезно, но именно тотальные государства и прикончили мафию, и мафия тиранам этого не простила — способствовала падению тотальных режимов. Именно боевики мафиозных кланов (при содействии армии Брэдли) брали Сицилию, а отъявленные российские мафиози сделались непримиримыми врагами сталинского наследия. Гориллы Лаки Лучано в тесном сотрудничестве с топтунами Даллеса принимали участие в кампании Маккарти — то есть в борьбе с опасностью тотального коммунистического проекта. «Великая криминальная революция», как определил российские перемены Говорухин, происходила повсеместно — диктатора в большинстве случаев сменил не правозащитник, но прагматичный мафиози. Диктаторские пирамиды растаскивали на куски, строили из них корпорации. Коррумпированность аргентинского Мэнема и плутни элегантного Миттерана трудно сравнить — но принцип сходен. По мафиозным понятиям строится управление кланом искусства, кланом политики, кланами корпораций и сообществ.

Век крайностей явил два типа сознания — мафиозно-прагматическое и директивно-утопическое.Мафиозному сознанию ближе федеративная концепция общества. А то, что утопия ведет к централизации, мы в школе учили.

Конкретная драма России состоит в том, что межеумочная страна, Восток—Запад, никак не может выбрать из двух зол. Россия на протяжении своей истории не в силах понять, чего же хочет: то дает волю сословиям, то душит бояр, то стирает различие меж городом и деревней, то отправляет писателей в колхозы.

Президент пишет послание за посланием, и простая вроде бы задача — уйти от пирамиды режима к федеральному союзу равных. Но вот беда: пирамидой можно управлять, а с мафией надо договариваться. Выясняется, что за каждым мафиози стоит и другой, корпоративные обязательства ширятся, решения принимать непросто. Чтобы управлять обществом, необходимо предъявить обществу идеал развития, а идеала нет, его не придумали. Ну ведь не день-ги же в самом деле считать целью развития. А двадцать лет подряд иного идеала и не было. И президент заговаривает рассыпающееся общество: есть, мол, у нас задумки. Быть богаче, здоровее, заняться чем-то помимо продажи сырья — обещания заманчивые, но все-таки каков общественный идеал? Что строить будем, граждане? Коммунистический идеал (общество равных) отменили, религиозный идеал (жизнь вечная) не позволяет принять прагматика века, демократический идеал (открытое общество) оказался еще менее жизнеспособен, нежели социалистическая доктрина.В строительстве общества крайне важен энтузиазм, вера в то, что усилия не напрасны — за хорошее дело, за благо народа можно и жизнь отдать, к этому порой и призывают. Тотальные режимы эксплуатировали эту посылку — призывали граждан жертвовать собой за равенство и светлое будущее. Эту демагогию мы осудили. Но, согласитесь, еще более нелепо отдавать жизнь за неравенство и несветлое будущее.В идеологии сложилась ситуация, которую шахматисты именуют «цугцванг» — т. е. невозможность сделать ход. Общественного идеала нет и не будет, однако энтузиазм нужен для строительства пирамиды, которая мешает развиваться свободам, которые нужны для обогащения мафиозных кланов. Выход придумывается такой: появляются корпоративные идеалы мафиозных структур, так сказать, идеалы для семейного употребления, а общая сумма этих прагматических устремлений считается общественной идеологией.

Как результат возник феномен, коего еще не знала российская история: наше государство есть пирамида из мафиозных кланов — и вот эту шаткую конструкцию мы тщимся реставрировать. Сказать, что народ уйдет из-под государства в мафию, значит, по сути, сказать, что народ перейдет из одной мафиозной ячейки в другую, потом в третью — все вокруг есть мафия, и одновременно все есть государство. Выше было сказано, что общего языка в обществе нет; это не до конца верно — мы сегодня говорим на бандитском жаргоне. Термин «башлять налом» так же внятен сегодня интеллигенту, как термин «интернационализм» рабочему тридцатых годов. «На наших знаменах начертано — свобода и частная собственность», — заявил демократ Немцов, и под этим лозунгом вполне могла бы подписаться Сонька Золотая Ручка.

Обнаружилось, что российская конструкция такая нелепая, что всем вокруг неудобно. Вопрос: как перестроить пирамиду из мафиозных кланов — в пирамиду просто или в федеративное государство — и является предметом дебатов сытых. Впрочем, один раз уже перестраивали. Особенность сегодняшней перестройки в том, что она пройдет не по воле общества, а по сценарию бунта сытых, то есть по законам военного времени.

Как быть

1. Перестать жить «по понятиям» отдельной — пусть прогрессивной — страты. Преодолеть замкнутый характер социальных страт, сделать деятельность художника доступной для критики врача, деятельность политика доступной для критики ученого. Сделать возможным междисциплинарный критерий оценки, независимой от нужд как госаппарата, так и отдельной профессиональной корпорации. Создание междисциплинарной оценки деятельности и есть философия общего дела. По сути это означает возрождение российской интеллигенции.

2. Создать самостоятельный социальный язык, иными словами, создать новую эстетику: эстетика будет формировать искусство, а то, в свою очередь, — общественную жизнь. Некогда таким общим языком являлся авангард, он воплощал надежды на утопию. Исходя из того, что интернациональный язык авангарда давно сделался сервильным, изменил своей природе и служит декорацией быта сытых, задачей современной эстетики должно стать преодоление опыта авангарда. Новую эстетику можно определить как «поставангард» или «контравангард». Во время гибели виртуальных ценностей обществу требуется эстетика реализма.

3. Признать принцип братства более необходимым человеческому обществу, нежели принцип соревнования. Соревновательный характер развития современной цивилизации некогда был объявлен благом — в мире, где девять десятых не допущены к участию в соревновании, этот принцип является субститутом расизма. Так мафия наследует побежденным диктатурам. Критерии и оценки статуса общественного развития должны выноситься, исходя из принципа братства, и только из него.

При наличии этих трех компонентов — междисциплинарного критерия оценки, новой эстетики, принципа братства — можно говорить об изменениях, которые оздоровят общество. Или мы примем участие в очередном бунте сытых, осмысленном и беспощадном — и будем именовать очередную резню революцией.

Максим Кантор
16.11.2009