Византия: идеальная катастрофа Юлия Латынина
http://www.novayagazeta.ru/arts/67159.html
07.02.2015
У нас в России новая национальная идея. Забыт Петр, насильно тащивший Россию в Европу. Забыты коммунисты, строившие самый передовой индустриальный строй. Мы, Россия, больше не презренная загнивающая Европа. Мы — наследники духовно богатой Византии. В Москве с помпой проходит державно-духовная конференция «Москва — Третий Рим», духовник Путина показывает по телеканалу «Россия» фильм «Византия: гибель империи» (о том, что еще 1000 лет назад проклятый Запад злоумышлял против оплота духовности), и президент Владимир Путин заявляет в послании сенату о «сакральном значении» Корсуни, в которой, как известно, его тезка перенял сакральность и духовность Константинополя путем разграбления города и изнасилования дочки правителя на глазах ее родителей.
У меня вопрос: мы правда хотим быть похожими на Византию?
Тогда, если можно, на что именно?
Потому что страны «Византия» никогда не существовало. Страна, которая существовала, называлась Римская империя, или империя ромеев. «Византией» ее обозвали враги, и само это название есть наглое переписывание прошлого, предпринятое пропагандистами Карла Великого и папы Льва III. Та самая «фальсификация истории», которая, действительно, в истории случается.
На причинах и следствиях этой фальсификации следует остановиться подробней — это важно.
Итак.
Нет Византийской империи. Есть Империя
В конце античности слово «империя» было именем собственным. Это было не обозначение способа правления (никаких персидских, китайских и пр. «империй» тогда не было), империя была одна — Римская, она же единственная, как осетрина бывает одной свежести.
Таковой она и оставалась в глазах Константинополя — и в этом смысле показательно, что историки путаются в дате возникновения «Византии». Это уникальный случай, когда государство вроде бы есть, а когда оно образовалось, неясно.
Так, выдающийся немецкий византинист Георгий Острогорский возводил начало «Византии» к реформам Диоклетиана, последовавшим за кризисом римской императорской власти в III столетии. «Во всех самых главных чертах установления Диоклетиана и Константина доминировали в ранневизантийский период», — пишет Острогорский. При этом, разумеется, Диоклетиан правил Римской, а не «византийской» империей.
Другие историки, например лорд Джон Норвич, считают датой возникновения «Византии» 330 год, когда Константин Великий перенес столицу империи в заново отстроенный им Константинополь. Однако перенесение столицы не является основанием империи. К примеру, в 402 году столицей Западной Римской империи стала Равенна — значит ли это, что с 402 года существовала Равеннская империя?
Еще одна популярная дата — 395 год, когда император Феодосий разделил империю между своими сыновьями Аркадием и Гонорием. Но традиция соправления двух и даже больше императоров опять-таки восходит к Диоклетиану. На троне в Константинополе и потом не раз сидели два и больше императора: императоров могло быть много, но империя всегда была одна.
То же самое — 476 год, который спустя тысячелетие был провозглашен концом Западной Римской империи. В этот год германец Одоакр не просто сместил императора Запада Ромула Августула, но и упразднил сам титул, отправив императорские инсигнии в Константинополь.
На это событие никто не обратил внимания, потому что оно ничего не значило. Во-первых, западные императоры в то время представляли собой длинную череду марионеток в руках варварских сегунов. Во-вторых, никакой империи Одоакр не упразднял: напротив, в обмен на инсигнии он испросил себе в Константинополе титул патрикия, потому что если своими варварами он управлял как военный вождь, то местным населением он мог управлять только как римский чиновник.
Тем более что правил Одоакр недолго: вскоре император заключил союз с королем готов Теодорихом, и тот захватил Рим. Теодорих столкнулся с той же проблемой, что и Одоакр. Титул «король» в то время был скорее военным званием, как «главнокомандующий». Можно быть главнокомандующим армией, но нельзя быть «главнокомандующим Москвы». Управляя готами как король, Теодорих де-юре управлял местным населением как наместник императора, и на монетах Теодориха чеканилась голова императора Зенона.
Римская империя по понятным причинам тяжело переживала де-факто потерю Рима, и в 536 году император Юстиниан уничтожил королевство готов и вернул Рим в состав империи. Этот римский император, кодифицировавший римское право в знаменитом Юстиниановом кодексе, точно был не в курсе, что, оказывается, он правит какой-то Византией, тем более что управлял он империей на латинском языке. На греческий язык империя перешла только в VII веке, при императоре Ираклии.
Полное господство Константинополя над Италией было недолгим: спустя 30 лет в Италию хлынули лангобарды, однако империя сохранила контроль над доброй половиной территории, включая Равенну, Калабрию, Кампанию, Лигурию и Сицилию. Под контролем императора находился и Рим: в 653 году император арестовал папу римского Мартина I, а в 662 году император Констант на пять лет даже перенес столицу из Константинополя снова на Запад.
Все это время ни императоры ромеев, ни варвары, захватившие западные провинции, не сомневались, что Римская империя существует по-прежнему; что империя — это имя собственное, и империя может быть только одна, и если варвары чеканили монету (что они делали редко), то они чеканили ее от имени империи, а если убивали предшественника (что они делали куда чаще, чем чеканили монету), то они посылали к императору в Константинополь за титулом патрикия, управляя местным неварварским населением в качестве полномочных представителей империи.
Ситуация изменилась только в 800 году, когда Карл Великий искал юридический способ оформления своей власти над гигантским конгломератом завоеванных им земель. В империи ромеев в это время на троне сидела императрица Ирина, что, с точки зрения франков, было незаконно: imperium femininum absurdum est. И тогда Карл Великий короновал себя как Римский император, объявив, что империя перешла от ромеев к франкам, — к изумлению и возмущению самой империи.
Это примерно, как если бы Путин объявил себя президентом США на том основании, что выборы в США показались ему незаконными, а стало быть, империум над США перешел от Обамы к Путину, а чтобы как-то отличить новые США от прежних, старые США повелел своим юристам именовать «Вашингтонией».
Чуть раньше коронации Карла на свет явилась фантастическая подделка под названием «Константинов дар», которая — на испорченной латыни с использованием феодальной терминологии — сообщала, что император Константин, излечившись от проказы, еще в IV веке передал папе римскому светскую власть и над Римом, и над всей западной империей: обстоятельство, как мы видим, совершенно неизвестное ни Одоакру, ни Теодориху, ни Юстиниану.
Итак, это важно: «Византия» не образовалась ни в 330-м, ни в 395-м, ни в 476 году. Она образовалась в 800 году в умах пропагандистов Карла Великого, и это название было такой же наглой фальсификацией истории, как заведомо подложный Константинов дар. Именно поэтому Гиббон в своей великой «Истории упадка и падения Римской империи» писал историю всех римских земель, включая средневековый Рим и Константинополь.
В Константинополе никогда, до самого последнего дня, ни на секунду не забывали, что императоров может быть много, но империя может быть только одна. В 968-м посол Оттона, Лиутпранд, был в бешенстве оттого, что его сюзерена именовали «рексом», королем, и еще в 1166 году Мануил Комнин надеялся восстановить единство империи через папу Александра, который должен был провозгласить его единым императором.
Несомненно, что на протяжении столетий характер Римской империи менялся. Но то же самое можно сказать о любом государстве. Англия времен Вильгельма Завоевателя — совершенно не то же, что Англия времен Генриха VIII. Тем не менее мы называем это государство «Англией», потому что существует непрерывная историческая преемственность, плавная функция, показывающая, каким образом государство из точки А попало в точку Б. Точно то же и Римская империя: существует непрерывная историческая преемственность, показывающая, как империя Диоклетиана превратилась в империю Михаила Палеолога.
А теперь, собственно, самый главный вопрос. Почему «Византия» является общепринятым термином в Европе, понятно. Это бранная кличка, придуманная франками.
Но нашим-то с чего по-фрейдовски объявлять себя преемниками не Цезаря и Августа, а обгрызанной «Византии»?
Ответ, с моей точки зрения, очень прост. «Византия» сама по себе выглядит респектабельным государством. Получается, что некая «Западная Римская империя» рухнула под ударами варваров, а вот Восточная, «Византия», просуществовала еще худо-бедно тысячу лет. Если же понимать, что православное государство с центром в Константинополе являлось полноправной и единственной Римской империй, то тогда происходит ровно по Гиббону: гниение и сокращение империи, потеря провинций одной за другой, превращение великой языческой культуры в агонизирующее государство, управляемое тиранами, попами и евнухами.
Бесплодность Византии
Что в этом государстве самое поразительное? То, что, имея непрерывную историческую преемственность от греков и римлян, разговаривая на том же языке, на котором писали Платон и Аристотель, пользуясь великолепным наследием римского права, являясь прямым продолжением Римской империи, — оно не создало, по большому счету, ни-че-го.
Европа имела оправдание: в VI—VII веках она погрузилась в самое дикое варварство, но причиной этого были варварские завоевания. Империя ромеев им не подвергалась. Она была преемницей двух самых великих цивилизаций античности, но если Эратосфен знал, что Земля — шар, и знал диаметр этого шара, то на карте Косьмы Индикоплова Земля изображена в качестве прямоугольника с раем вверху.
Мы до сих пор читаем «Речные заводи», написанные в Китае в XIV веке. Мы до сих пор читаем «Хейке-моногатари», чье действие происходит в XII веке. Мы читаем «Беовульфа» и «Песнь о Нибелунгах», Вольфрама фон Эшенбаха и Григория Турского, мы до сих пор читаем Геродота, Платона и Аристотеля, писавших на том же языке, на котором говорила империя ромеев за тысячу лет до ее оформления.
Но из византийского наследия, если ты не специалист, читать нечего. Ни великих романов, ни великих поэтов, ни великих историков. Если уж и пишет в Византии кто-то, то это кто-то ужасно высокопоставленный, а еще лучше особа царствующего дома: Анна Комнина или, в крайнем случае, Михаил Пселл. Всем остальным страшно свое суждение иметь.
Вдумайтесь: несколько сот лет просуществовала цивилизация, бывшая преемницей двух самых развитых цивилизаций античности, — и не оставила после себя ни-че-го, кроме архитектуры — книги для неграмотных, да житий святых, да бесплодных религиозных споров.
Заставка фильма «Гибель империи. Византийский урок» отца Тихона (Шевкунова), показанного на российском ТВ
Это чудовищное падение интеллекта общества, суммы знаний, философии, человеческого достоинства произошло не в результате завоевания, мора или экологической катастрофы. Оно произошло в результате внутренних причин, список которых читается как рецепт для идеальной катастрофы: рецепт того, чего никогда и ни при каких условиях нельзя делать государству.
Итак.
Нелегитимность
Во-первых, империя ромеев так никогда и не выработала механизм легитимной смены власти.
Константин Великий казнил своих племянников — Лициниана и Криспа; затем он убил жену. Власть над империей он оставил трем своим сыновьям: Константину, Констанцию и Константу. Первым актом новых цезарей было убийство двоих своих сводных дядьев вместе с их тремя сыновьями. Затем убили обоих зятьев Константина. Затем один из братьев, Констант, убил другого, Константина, затем Константа убил узурпатор Магненций; затем оставшийся в живых Констанций убил Магненция.
Может быть, дальше было что-то другое?
Император Юстин, преемник Юстиниана, был сумасшедший. Его жена Софья убедила его назначить своим преемником любовника Софьи Тиберия. Едва став императором, Тиберий упрятал Софью за решетку. Своим преемником Тиберий назначил Маврикия, женив его на своей дочери. Императора Маврикия казнил Фока, казнив перед тем на его глазах его четверых сыновей; заодно казнили всех, кого можно было считать верными императору. Фоку казнил Ираклий; после его смерти вдова Ираклия, его племянница Мартина, первым делом отправила на тот свет старшего сына Ираклия, намереваясь обеспечить престол своему сыну Ираклиону. Не помогло: Мартине отрезали язык, Ираклиону — нос.
Нового императора, Константа, угрохали мыльницей в Сиракузах. Его внуку, Юстиниану II, выпало бороться с арабским нашествием. Сделал он это оригинальным образом: после того как около 20 тысяч славянских солдат, раздавленных налогами империи, перешли на сторону арабов, Юстиниан приказал вырезать в Вифинии все остальное славянское население. Юстиниан был свергнут Леонтием, Леонтий — Тиберием. В связи с известным смягчением нравов Леонтий не казнил Юстиниана, а только отрезал ему нос — считалось, что без носа император править не может. Юстиниан опроверг этот странный предрассудок, вернувшись на трон и казнив все и вся. Брата Тиберия, Ираклия, лучшего полководца империи, развесили с его офицерами вдоль константинопольских стен; в Равенне высокопоставленных чиновников собрали на пир в честь императора и перебили к чертовой матери; в Херсонесе семерых знатнейших граждан зажарили заживо. После смерти Юстиниана его преемник, шестилетний мальчик Тиберий, бросился искать убежища в церкви: он держался одной рукой за алтарь, а другой держал частицу Креста Господня, когда его зарезали, как овцу.
Эта взаимная резня продолжалась до самого последнего момента существования империи, лишая любую власть легитимности и делая, между прочим, почти невозможными браки с западными царствующими домами, потому что каждый узурпатор был обыкновенно либо уже женат, либо спешил жениться на дочери, сестре или матери зарезанного им императора, чтобы придать себе хоть какую-то видимость законного правления.
Штурм Константинополя войсками Мехмеда II.
Людям, поверхностно знающим историю, может показаться, что подобная кровавая чехарда в Средневековье была свойственна любым странам. Отнюдь. Франки и норманны уже к XI веку быстро выработали на удивление четкие механизмы легитимности власти, приводившие к тому, что смещение, например, с трона английского короля было ЧП, произошедшее вследствие консенсуса знати и крайней неспособности вышеозначенного короля к правлению.
Вот простой пример: сколько английских королей, будучи несовершеннолетними, потеряли престол? Ответ: один (Эдуард V). А сколько византийских несовершеннолетних императоров потеряли престол? Ответ: все. Полуисключениями можно назвать Константина Багрянородного (сохранившего жизнь и пустой титул потому, что узурпатор Роман Лакапин правил от его имени и выдал за него свою дочь) и Иоанна V Палеолога (регент которого, Иоанн Кантакузин, все-таки в конце концов вынужден был поднять мятеж и провозгласить себя соимператором).
Если франки и норманны постепенно отработали четкий механизм наследования, то в империи ромеев на трон всегда мог взойти кто угодно, причем очень часто трон передавала не армия (тогда получался хотя бы император, умеющий воевать), но и обезумевшая константинопольская чернь, соединявшая самую дикую фанатичность с полным отсутствием какого-либо кругозора и предвидения. Так произошло при воцарении Андроника Комнина (1182), когда чернь перерезала всех латинян в Константинополе, что, впрочем, не помешало той же черни ровно через три года подвесить свергнутого императора за ноги и вылить ему на голову ведро кипятку.
Нам хочется подражать?
Этому?
Отсутствие работоспособной бюрократии
Хроническое отсутствие легитимности работало в обе стороны. Оно позволяло любому проходимцу (вплоть до неграмотного собутыльника императора вроде Василия I) занять престол. Но оно же побуждало императора опасаться любого соперника, периодически приводя к тотальной резне и не позволяя выстроить то, в чем нуждается любое государство: устойчивый свод правил и механизм управления.
Такой свод правил существовал в Китае, его можно выразить двумя словами: система экзаменов. Меритократическая система, при которой чиновники знали, в чем состоит их долг. Это понятие долга не раз и не два побуждало китайских чиновников подавать доклады о коррупции и злоупотреблениях (за которые им рубили головы), и да, сын первого министра легко делал карьеру, но он при этом и образование соответствующее получал, а если уровень его образования и порядочности не соответствовал занимаемой должности, это воспринималось как отклонение от нормы.
Англия тоже создала подобную систему, ее можно выразить в двух словах: честь аристократа. Плантагенеты правили Англией в сложном симбиозе с военной аристократией и парламентом, и феодальная Европа подарила современному миру одно из его главных наследий: понятие чести человека, его внутреннего достоинства (честь эта первоначально была честью аристократа), отличное от его должности, состояния и степени милости к нему правителя.
Империя ромеев не выработала никаких правил. Ее аристократия была раболепна, спесива и ограниченна. Она разучилась греческой и римской культуре, и так не научилась франкской и норманнской войне. Не будучи в состоянии построить, из страха узурпации, нормальный государственный аппарат, императоры опирались на тех, кто не представлял сиюминутной угрозы власти: то есть прежде всего на евнухов и на церковь, что и привело к господству той самой знаменитой византийской «духовности», о которой чуть ниже.
Квазисоциализм
Несмотря на отсутствие нормального государственного аппарата, империя страдала от сильнейшей зарегулированности, истоки которой опять-таки восходили к эпохе домината и эдикту Диоклетиана «О справедливых ценах». Достаточно сказать, что производство шелка в империи было государственной монополией.
Катастрофическая зарегулированность экономики в сочетании с неэффективным госаппаратом рождала то, что всегда рождается в таких случаях: чудовищную коррупцию, причем в размерах, имевших геополитические последствия и угрожавших самому существованию империи. Так, решение императора Льва VI передать монополию на торговлю с болгарами отцу своей любовницы Стилиану Заутце кончилось унизительным поражением в войне с болгарами и выплатой им тяжелой дани.
Существовала единственная область, в которой антирыночное регулирование не действовало: по несчастному стечению обстоятельств, это была ровно та самая область, в которой оно было необходимо. Само существование империи зависело от существования класса мелких свободных земледельцев, владеющих участками в обмен на военную службу, и именно этот класс исчезал за счет поглощения их земель динатами («сильными»). Самые выдающиеся из императоров, например Роман Лакапин, понимали проблему и пытались с ней бороться: но это было невозможно, потому что чиновниками, ответственными за возвращение незаконно отчужденных земель, как раз и были сами динаты.
Духовность
Про это-то замечательное государство — со всеми его императорами, режущими друг друга, со Стилианом Заутцей, с евнухами и тиранами, с динатами, отжимающими земли у рядовых крестьян, — нам говорят, что оно было очень «духовно».
О да. Духовности было хоть ложкой жуй, если под ней подразумевать стремление императоров и черни резать еретиков, вместо того чтобы бороться с врагами, угрожающими самому существованию империи.
Накануне возникновения ислама империя чрезвычайно удачно принялась искоренять монофизитов, в результате чего при появлении арабов те массово переходили на их сторону. В 850-х императрица Феодора развязала преследование павликиан: 100 тысяч человек убили, остальные перешли на сторону халифата. Император Алексей Комнин, вместо того чтобы возглавить Крестовый поход, который мог бы вернуть империи земли, без которых она не могла выжить, нашел себе более духовное занятие: он занялся истреблением богомилов и все тех же павликиан, то есть налоговой базы империи.
Духовный Михаил Рангаве тратил огромные суммы на монастыри, в то время как армия бунтовала без денег, а авары вырезали его подданных тысячами. Иконоборец Константин V Копроним удачно сочетал религиозный фанатизм с неистребимым пристрастием к хорошеньким и накрашенным юношам.
«Духовность» была призвана заменить вакуум, возникающий в связи с хронической нелегитимностью власти и хронической недееспосбностью госаппарата. Раздрай между монофизитами, монофелитами, иконоборцами и пр., гигантские богатства, отданные монастырям, категорическое нежелание церкви делиться ими даже в условиях вражеского вторжения, геноцид собственных подданных по религиозному признаку — вся эта «духовность», в условиях тяжелейшей военной обстановки, и предопределила крах империи.
Духовные византийцы умудрились забыть, что Земля — это шар, зато в 1182 году обезумевшая толпа, в очередном приступе взыскующая духовности, вырезала в Константинополе всех латинян: младенцев, крошечных девочек, дряхлых стариков.
Мы этому хотим подражать?
Крах
И, наконец, самое последнее, самое бросающееся в глаза обстоятельство относительно объекта восторженного нашего подражания.
Империя ромеев — исчезла.
Это поразительный, почти небывалый случай исчезновения государства, которое было расположено не где-то там, на задворках, а посередине мира, в живом контакте со всеми существующими культурами. От всех них оно могло заимствовать, от всех них оно могло учиться — и не заимствовало, и не училось ничему, а только утрачивало.
Античной Греции нет уже две тысячи лет, но мы до сих пор, изобретая проводную связь на расстоянии, называем ее «теле-фон», изобретая аппараты тяжелее воздуха, сочиняем «аэро-дром». Мы помним мифы про Персея и Геракла, мы помним истории Гая Юлия Цезаря и Калигулы, не надо быть англичанином, чтобы помнить о Вильгельме Завоевателе, и американцем, чтобы знать о Джордже Вашингтоне. В последние десятилетия наш кругозор расширился: во всех книжных магазинах на Западе продается по три перевода «Искусства войны», и даже тот, кто не читал «Троецарствия», возможно, смотрел фильм Джона Ву «Битва при Красных Утесах».
Положа руку на сердце: кто из вас помнит имя хоть одного константинопольского императора после VI века? Положа руку на сердце: если вы помните имена Никифора Фоки или Василия Болгаробойца, то представляет ли для вас описание их жизни («Фока казнил Маврикия, Ираклий казнил Фоку») хоть долю того интереса, который представляет описание жизни Эдуарда III или Фридриха Барбароссы?
Империя ромеев исчезла: она с поразительной легкостью рухнула в 1204 году, когда очередной инфантильный тиран — сын свергнутого Исаака Ангела (Исаак убил Андроника, Алексей ослепил Исаака) — прибежал за помощью к крестоносцам и пообещал им деньги, которые не собирался платить, и окончательно — в 1453-м. Обычно так исчезали государства, изолированные надолго, столкнувшиеся с неведомым и летальным для них цивилизационным штаммом: так, например, пала под ударами 160 солдат Писарро империя инков.
Но чтобы государство, обильное, большое, старинное, находящееся в центре цивилизованного мира, теоретически способное заимствовать, оказалось настолько косным, тщеславным и закуклившимся, чтобы не научиться, хотя бы с военной точки зрения, ничему, чтобы не перенять преимущества тяжело вооруженного рыцаря, длинного лука, пушки, чтобы забыть даже собственный греческий огонь, — это случай, не имеющий аналогов в истории. Даже отставшие в технологии Китай и Япония не были завоеваны. Даже раздробленная Индия сопротивлялась европейцам несколько столетий.
Империя ромеев рухнула с концами — и в Лету. Уникальный пример деградации некогда свободной и процветающей цивилизации, не оставившей после себя ничего.
Неужели наши властители и вправду хотят, чтобы нас постигла судьба державы с центром в Константинополе?
Чтобы мы варились в собственном соку, презрительно отогнув губу и почитая себя пупом земли, пока мир вокруг неудержимо рвется вперед, чтобы мы считали доказательством собственного превосходства не высокие технологии, а механических, поющих при троне императора птичек?
Это ведь Фрейд в чистом виде. Что, желая подражать, наши правители желают подражать не Римской империи, а исчезнувшей, обюрократившейся, растерявшей престиж, знания и силу, не сумевшей отстоять даже право на самоназвание, — «Византии».
Высокая духовность империи ромеев, как известно, кончилась тем, что даже накануне гибели фанатичная толпа и заполнившее собой вакуум власти духовенство не хотели рассчитывать на помощь Запада. Лучше ислам, чем Запад, считали они.
И по духовности их им и воздалось.
О доверии и вероломстве
http://www.novayagazeta.ru/columns/67366.html
Историческое эссе про Византию, чье поведение кого-то очень напоминает
21.02.2015
В 1053 году (за год до окончательного раскола между католической и православной церквями) войско норманнов сошлось со своими противниками в битве при Чивитате. Войско норманнов составляло две с половиной тысячи конницы и пятьсот человек пехоты. Это и было все взрослое мужское норманнское население Италии.
Противостоять же им должна была коалиция всех итальянских военных и политических сил. Папа римский (а папы того времени были весьма воинственны), герцог Гаэты, графы Аквино и Теано, лангобарды Кампании и Апулии, Марси, Анконы и Сполето, могучие тевтонские воины, присланные германским императором, — и, главное, армия Византии.
Это был единственный случай, когда обе империи — германцев и ромеев (и папа римский) — объединились в противостоянии одному противнику. Впрочем, когда ромеи увидели, сколько сил и без них собралось против норманнов, они взяли и опоздали на битву. Ибо это лохи заключают договора, чтобы выполнять их. А умные люди заключают договора, чтобы развести союзника.
Ромеи были умные люди.
Но норманны победили. А папа Лев IX попал в плен.
Ровно через год после Чивитате папские легаты — Хумберт, Фредерик из Лотарингии и Петр, архиепископ Амальфи, сражавшиеся при Чивитате, швырнули на алтарь церкви Св. Софии буллу с отлучением от церкви константинопольского патриарха Михаила Керулария, а равно и всех, кто ему следует, — то есть всех православных.
Умный Константинополь сэкономил на битве и получил раскол.
Братья Отвили
Немногие, наверное, сейчас помнят, но в начале XI века основное население Апулии, Калабрии и Сицилии — православные греки, жившие там еще со времен Великой греческой колонизации. Апулия и Калабрия принадлежали большей частью Византийской империи, — или, как гораздо правильней говорить, империи ромеев, а Сицилия сравнительно недавно была отвоевана у ромеев арабами.
К концу XI века крошечные шайки норманнов, исчислявшиеся сотнями, а поначалу и десятками человек, отбили эти земли у двух империй и трех (арабы, греки и лангобарды) народов.
Как так могло произойти?
Один из ответов заключается в том, что норманны были рыцарями, то есть конными воинами в сплошных кольчужных доспехах, даровавших поразительную неуязвимость. Каждый такой конник на поле боя был как танк.
Но тяжеловооруженного, в доспехах, конника, хотя и трудно было убить, довольно легко было сшибить с коня, и норманны никогда бы не добились успеха, если бы к неуязвимости, дарованной доспехами, они бы не прибавили неуязвимость, дарованную необыкновенной взаимовыручкой.
Норманнов было мало не то что в Италии — их было мало и в Нормандии. В конце концов, это были просто потомки викингов, пришедших туда вместе с Роллоном в 911 году. Военная знать никогда не бывает многочисленной, а уж тех, кто отправился искать счастья в Южной Италии, можно было вообще перечесть по пальцам: достаточно сказать, что завоевание Сицилии Рожер Отвиль начал с 160 воинами.
В силу своей немногочисленности норманны в Южной Италии поначалу занимались тремя вещами: либо разбойничали, либо нанимались во враждующие войска ромейской империи и ломбардских графов, либо совмещали то и другое, и — в силу уже упомянутой взаимовыручки — они привыкли освобождать соплеменников, оказавшихся после битвы с другой стороны.
Норманны не убивали норманнов. Они опустошали все вокруг, они грабили все, что им нравится, и сжигали все остальное, они вызывали скрежет зубовный и плач у мирного населения, но друг друга они не убивали. Даже если случался мятеж, то кончался он так же, как схватка хищных волков: побежденный бросался на спину и показывал брюхо, и его прощали.
Никогда этот встроенный социальный механизм, предотвращавший взаимоистребление, не проявился лучше, чем во время мятежа, поднятого Рожером, будущим завоевателем Сицилии, против своего брата Роберта Гвискара в 1062 году.
По правде говоря, Рожер был совершенно прав. Роберт, более чем щедрый к своим воинам (он всегда раздавал им награбленное, видя в верности воинов лучший способ награбить еще), по отношению к младшему брату проявил себя как изрядный скупердяй и не торопился отдавать обещанное: а обещана была ровно половина от совместно завоеванного.
Рожер терпел, пока не женился. Женился он на девушке, которую любил всю жизнь и ради которой, вероятно, и отправился в Италию (она была норманнка из знатного рода, а Рожер — младший из двенадцати сыновей захудалого барона Отвиля). Женитьба для норманна было дело серьезное: на следующее утро после брачной ночи полагалось вручать жене Morgengab — утренний дар размером в четверть земель мужа, а Рожер никак не мог вручить любимой женщине того, чего у него не было. По этой уважительной причине Рожер поднял против брата восстание.
Случайности войны привели обоих братьев под крошечный городок Герас, который — к возмущению Роберта Гвискара — захлопнул ворота перед своим законным герцогом.
Роберту Гвискару было тогда сорок семь лет, большую часть которых он провел в грабежах и войнах. Он был уже законный герцог Апулии и Калабрии, пожалованный этим феодом самим папой, но этот высокий титул не отбил в нем неуемной страсти к приключениям: герцог один (прописью – один) пробрался в городок и пришел в дом к одному из его влиятельных жителей по имени Василий, чтобы обсудить перспективы привлечения городка на свою сторону. К несчастью, пока они ужинали, Роберта Гвискара признал слуга; как оглашенный, он вылетел на улицу, крича, что герцог здесь. Разъяренная толпа разорвала Василия на кусочки, а жену его насадила на кол.
Что же касается Гвискара, то здесь дело было сложней. Безоружный (во всяком случае, без доспеха и меча) принялся зычным командирским голосом объяснять толпе, что именно сделают его рыцари с собравшимися на площади, а также с их женами, родителями, детьми и всякой прочей движимостью и недвижимостью, если толпа тронет хоть волос на его голове.
Толпа струхнула; Гвискара схватили, но не тронули, и тут же его брат, с которым они, собственно, и воевали, потребовал выдать пленника ему. Горожане обрадовались — ответственность за судьбу герцога отныне несли не они — и выдали Гвискара брату, предвкушая, как один дикий норманнский волк пожрет на их глазах другого.
Ничуть не бывало: при встрече братья тут же обнялись, «как Иосиф и Вениамин», по словам хрониста Малатерры, — после чего, правда, Роберт Гвискар тут же выполнил все обещания, данные брату.
Так вот, подобный уклад вел к необыкновенной сплоченности, позволявшей выигрывать любые битвы. Сразу после примирения со своим братом Роберт отправился на Сицилию во главе 300 (трехсот, прописью) бойцов.
Георгий Маниак
А что же противники норманнов — и прежде всего империя ромеев, имевшая на своей стороне местное православное и греческое население? Почему она не противостояла норманнам? Почему не она отвоевала Сицилию у арабов?
Ромейская экспедиция по освобождению Сицилии стартовала в 1038 году под командованием аристократа с несчастливым для российского уха именем Георгий Маниак.
Маниак был прекрасным полководцем; возможно, даже великим. Обладая гигантским ростом и силой, он, так же как и Роберт Гвискар, мог сражаться в первых рядах войска — качество, без которого в те времена невозможно было быть военным лидером. Сицилия была почти освобождена, когда Георгий Маниак совершил непростительную политическую ошибку: он заехал в рожу своему флотоводцу по случаю вопиющей некомпетентности последнего, а флотоводец этот был родственник самого Иоанна Орфанотрофа. А евнух Иоанн Орфанотроф руководил Византийской империей.
Вообще-то формально империей руководила Зоя — последняя императрица Македонской династии.
Основана династия была Василием Македонянином — неграмотным собутыльником императора Михаила III. Василий угодил вечно пьяному императору тем, что забил кулаками его дядю, правившего вместо Михаила III и по непростительной для византийца родственной слабости не забравшего себе престол. Очарованный такой доблестью Михаил III возвел собутыльника в соправители: вскоре Василий убил и его.
Македонская династия была одной из самых удачных в истории Византии, и когда ее последний мужской представитель, Константин VIII, скончался, то народ единодушно признал преемницей его пятидесятилетнюю дочь, Зою, которую по этому случаю спешно женили на префекте Константинополя Романе Аргире, насильно разведя его с любимой женой.
В груди пятидесятилетней девы, однако, пылало желание большой и чистой любви, и шестидесятилетний Аргир ее не устраивал. Куда больше ей нравился юный Михаил, брат того самого евнуха Иоанна Орфанотрофа. Перезрелая императрица влюбилась по уши; Аргира утопили в ванне, и в тот же вечер пятидесятишестилетняя Зоя вышла замуж за двадцатичетырехлетнего Михаила.
Империей правил, разумеется, Иоанн Орфанотроф; глуповатому Михаилу это было не под силу, и вдобавок он, при всей своей несравненной красоте, был эпилептик. Брат Орфанотрофа был менялой, а зять — тот самый, которому Георгий Маниак заехал в рог, — до того, как родственник стал у престола, конопатил корабли. Отсюда понятно, что дать ему пощечину было грубейшим оскорблением: Маниака отозвали в Константинополь и посадили в тюрьму, а все его завоевания — рассыпались.
Немного времени спустя ситуация изменилась. Михаил, будучи эпилептиком, умер, и Иоанн Орфанотроф, не желая выпускать власть из рук, уговорил Зою усыновить племянника (в силу понятных причин сыновей у евнуха не было). Племянник, не будь дураком, тут же спровадил императрицу в монастырь, но тут возмутилась константинопольская чернь — еще одна могучая политическая сила империи, трудившаяся над укреплением византийских духовных скреп не меньше, чем евнухи, эпилептики и конопатчики.
Зою с триумфом вернули в столицу, несчастливого племянника растерзали на кусочки, а Орфанотрофу выкололи глаза. Заодно на трон кроме Зои посадили и ее младшую сестру Феодору. Так на троне империи оказались две старухи, которые равно были неспособны к правлению и равно друг друга ненавидели.
Тогда-то Маниака выпустили из тюрьмы и снова послали в Южную Италию. В течение нескольких месяцев он вернул империи утраченные территории.
Но сердце Зои было по-прежнему любвеобильно, и в 1042 году она вышла замуж за Константина Мономаха, который состоял в ее любовниках еще до Михаила. Мономаху, конечно, было не двадцать четыре, а целых сорок два, но все-таки он был на двадцать два года моложе суженой. По этой причине он открыто держал любовницу, Марию Склирену, а брат Склирены в свое время соблазнил жену Георгия Маниака.
Понятное дело, что полководец, супругу которого соблазнил брат любовницы императора-альфонса, был политически неблагонадежен: Маниака отозвали в Константинополь, и тут он, не желая снова сидеть в темнице, поднял восстание. Те войска, которые должны были бить лангобардов и арабов, были использованы против самих греков: армия Маниака разбила греческое войско в Острово, в Болгарии, но сам Маниак был убит, так как имел, как я уже сказала, обыкновение сражаться в первых рядах. Голову его с триумфом отвезли в Константинополь и выставили на колу на ипподроме, и все завоевания Маниака вновь, разумеется, пошли прахом.
…Две эти истории я рассказываю рядом не случайно.
Норманны были малочисленны, но их высочайший уровень социальной связанности и взаимовыручка позволяли даже тремстам воинам одерживать победы над тысячами, и именно их воинственность приводила к тому, что они выработали механизмы взаимного примирения.
Против Роберта Гвискара и против Рожера не раз вспыхивали мятежи: братьев, племянников, сыновей. Но ни единый раз дело не кончилось смертью. Оно всегда кончалось примирением. Девиз Отвилей был тот же, что девиз трех мушкетеров: «Один за всех, и все за одного».
Византийская империя была огромна, но развратна и лжива. Дело не в том, что у нее не было талантливых полководцев, дело в том, что талантливые полководцы не выживали в банке с крысами. Если основой жизни для немногочисленных норманнов была взаимовыручка, то основой жизни в империи было взаимное утопление: сожру тебя сегодня, чтобы ты не съел меня завтра.
Чивитате
Собственно, ровно это и произошло при Чивитате. На поле боя вышло все взрослое мужское норманнское население Италии — 2,5 тысячи человек.
Вдумаемся: предводители трех разных войск, а скорее банд — Ричард из Аверсы, Хамфри де Отвиль и Роберт Гвискар, несмотря на все разногласия друг с другом, выступили единым фронтом. Ни один не захотел отсидеться в замке. Ни один не перебежал на сторону могущественного противника.
Другое дело — их противники. Две империи — ромеев и германцев — впервые выступили против общего врага, но как только Константинополь увидел, какое войско собралось против норманнов, умно рассудил, что коалиции собираются для того, чтобы подставить под удар общего врага не себя, а партнера по коалиции.
Это была такая военная хитрость: ведь только дураки ломятся и побеждают, а умные интригуют, разводят и обманывают.
Вот только глупые норманны вместо того, чтобы повесить побежденного ими папу или посадить его в каменный мешок, отнеслись к папе со всем возможным почтением. И через год люди, товарищи которых погибли при Чивитате, отлучили православных от церкви.
Как там сказал Сунь Цзы? «Война — это путь обмана». Вот это, собственно, и отличало средневековую Европу от всех других культур. Во всем мире считалось, что война — это путь обмана, и только в средневековой Европе какие-то дураки придумали, что война — это путь рыцарства, доблести и уважения к противнику. И почему-то эти дураки и придумали потом парламент, прогресс и свободу.
Энна
Что же лучше: разводить лохов, коль скоро они разводятся, или соблюдать договоренности?
Ответ на этот вопрос, отчасти, дает потрясающая история, случившаяся в 1087 году между Робером, графом Сицилии, и Ибн аль-Хамудом, эмиром Энны.
Дело было уже в самом конце норманнского завоевания: положение сарацин было стратегические безнадежно. Мало осталось на острове крепостей, не занятых норманнами, но главной и самой неприступной из них была Энна, парящая на недосягаемой высоте прямо в самом географическом центре острова. Недаром потом этот город стал столицей Фридриха II Гогенштауфена.
Жена и дети аль-Хамуда попали в руки Рожера после взятия им Агригента. Никакого вреда им причинено не было: норманны вообще имели привычку обходиться со знатными пленниками весьма деликатно, разве только требовали за них, как террористы, выкуп.
Вместо того чтобы просить выкуп на этот раз, Робер повел переговоры с эмиром. Они встретились у подножия Энны: аль-Хамуд был готов сдаться, но был озабочен тем, как сохранить лицо.
Спустя несколько дней аль-Хамуд выехал из Энны во главе войска, при главных советниках. Путь шел через небольшое ущелье; и как только войска вошли в ущелье, оказалось, что норманы окружили их со всех сторон. При этих непреодолимых обстоятельствах аль-Хамуд был вынужден сдаться, разумеется, не теряя лицо: он воссоединился с семьей, перешел в христианство и спокойно окончил свои дни в огромном поместье, выделенном ему Рожером в Калабрии. Никто не лишился ни единого воина; жестокий штурм миновал Энну, и ничья честь не была задета.
Я не могу припомнить другого случая в истории, когда правитель настолько положился бы на честное слово смертельного врага. Но трудно себе представить, чтобы аль-Хамуд повел себя так с любым из византийских полководцев, даже с самым способным и великодушным из них.
Не буду проводить здесь параллелей с сегодняшним днем: они и так ясны. Людям с психологией византийских императоров всегда представляется правильным развести лохов. Раз за разом они обыгрывают своих противников. Они знают, что договоры существуют для того, чтобы их нарушать, а каждый компромисс — это просто повод для нового кидка. Раз за разом с чувством собственного превосходства они выворачиваются своим языком из любой подписанной ими бумаги.
Однако проходит совсем немного времени — и они с удивлением обнаруживают, что каким-то непостижимым образом те, кто соблюдал договоренности, оказались далеко впереди.
Ответить с цитированием