ЗАКОН ЧТО ДЫШЛО...

[Ваш знакомый]

За гранью закона

[LEFTx]http://www.ej.ru/img/content/Notes/7666//1198065746.jpg[/LEFTx]Достаточно совсем немного посмотреть телевизор, чтобы понять: главный итог восьмилетнего правления Владимира Путина – череда побед над «лихими девяностыми». Причём главная из этих побед была одержана на Кавказе. Чечня умиротворена. А начиналась эта победа в Дагестане — ведь назначение тогда ещё мало кому известного Владимира Владимировича председателем правительства произошло в дни боёв в горах Ботлихского и Цумадинского районов. Именно там закончилось затянувшееся на десятилетие отступление. Предотвращён «эффект домино», распад России…

Победа, правда, ещё не окончательная — в самом Дагестане продолжаются и взрывы, и убийства милиционеров. Террор не побеждён, и контртеррористическая операция продолжается. По пути мы потеряли возможность парламентской дискуссии и парламентского контроля, прямые выборы губернаторов, независимое общенациональное телевидение. Но тут, объясняют нам, неизбежны издержки: ради победы приходится поступиться частью прав и свобод — разумеется, для защиты тех прав и свобод, поступиться которыми нельзя.

Ведь, во-первых, «все мужчины делают это» — посмотрите, как ограничивают права на Западе, в Штатах, в Англии…

А во-вторых, напоминают нам, дело ведь даже не в законодательстве, не в формальных ограничениях писаных кодексов и деклараций — у всех есть практика, вспомните Афганистан, Ирак, Абу-Грейб, Гуантанамо… Для нас главное то, что Чечня и Кавказ вернулись в единое российское правовое пространство.

Только вот в чём загвоздка – пространство это на поверку оказывается сильно искривлённым. Как вблизи чёрной дыры, которая безжалостно рвёт на части всё, что к ней приближается, а потом безвозвратно проглатывает.
Обратимся, однако, к нашей практике — к Дагестану, с которого начинался победный путь России.
24-летний Ильяс Дибиров был задержан сотрудниками МВД Дагестана в городе Избербаш 15 ноября 2007 года. Дибиров пытался бежать, в него стреляли — два огнестрельных ранения в ногу. Сам Дибиров потом объяснял, что бежал, потому что испугался, увидев бегущих к нему людей в масках — подумал, что его хотят похитить. У Ильяса были основания так думать: в апреле 2007 года его брат Рамаз Дибиров был похищен «неизвестными», а затем пропал без вести.
Что ж, хотя война, «контртеррористическая операция» завершена — об этом объявляли многократно, но «борьба с терроризмом» продолжается. Для этого у государства есть обычные, нормальные, законные средства — подозреваемого арестовывают, обвиняют, судят…

Дибирова, как и полагается по закону, поместили в ИВС — изолятор временного содержания. Однако, вопреки закону, родственникам не сообщили, несколько дней они не знали, где находится Дибиров. Соответственно Ильяс не мог встретиться с адвокатом. Между тем, адвокатская помощь была ему необходима — «органы» инкриминировали Дибирову статьи 208 («участие в незаконном вооруженном формировании») и 317 («посягательство на жизнь сотрудников правоохранительных органов»), было возбуждено уголовное дело.

Только 21 ноября, когда Ильяса перевели в махачкалинский ИВС, с ним смог встретиться адвокат Курбанов. Адвокат увидел следы побоев и пыток: гематомы вокруг обоих глаз; на правом боку синяк 20 на 20 сантиметров; на спине, руках и ногах — множественные синяки, ссадины, кровоподтеки; на запястьях рук шрамы от наручников… По словам самого Дибирова, это у него осталось от общения с сотрудниками Управления по борьбе с организованной преступностью, которые, сменяя друг друга, пытали и избивали его, требуя «признания».

Одна деталь: в раны на ноге засовывали металлические предметы. Школьную программу по литературе все помнят? Мне почему-то вспоминается «Молодая гвардия», как там кому-то бередили рану шомполом…

Ильяс подписал какие-то бумаги, какие – не знает. По его словам, на голову ему надели непрозрачный черный пакет, в пальцы сунули ручку…

В махачкалинском ИВС Дибирова не оставили вниманием. Сотрудники УБОП и ФСБ обещали Ильясу, что если он не будет давать «правильные» показания в ходе следствия, то его «потеряют» в Чечне — так же, как весною «потеряли» его брата Рамаза. Эти «визиты» происходили без уведомления следователя и без присутствия адвоката. Дибирова заставляли стоять по нескольку часов на одной ноге. Когда Ильяс в изнеможении падал на пол, били по почкам, по раненой ноге. В результате побоев он начал мочиться кровью.

С момента задержания Дибирову не оказывали медицинскую помощь, хотя адвокат направил ходатайства о немедленном оказании подследственному такой помощи и проведении медицинского освидетельствования. Лишь 23 ноября, когда ИВС посещал дежурный прокурор, адвокат смог добиться, чтобы к Ильясу вызвали «скорую». А 30 ноября, через пять дней после истечения законного срока содержания в ИВС (это 10 дней), Дибирова перевели в махачкалинский СИЗО. Ещё через пять дней – в дербентский СИЗО. Однако, несмотря на многочисленные теперь уже ходатайства адвоката, судебно-медицинское освидетельствование проведено не было.

12 декабря Ильяса вновь перевели в махачкалинский ИВС «для проведения следственных действий». О дальнейшем нам известно из заявления Дибирова, переданного адвокатом в Правозащитный центр «Мемориал». По прибытии в изолятор Ильяса избили резиновыми дубинками. Через сутки, в середине дня 13 декабря, его вывезли на какую-то «базу», где, по словам Дибирова, с ним «работали» «спецназовцы русской национальности». Из-за вмешательства адвоката эта «работа» продолжалась лишь несколько часов — к полуночи Ильяса вернули в махачкалинский ИВС. За эти несколько часов с Дибировым успели сделать многое. Администрация изолятора была вынуждена вызвать «скорую». Врачи в присутствии начальника ИВС констатировали у Ильяса многочисленные телесные повреждения. По словам адвоката, встретившегося с Дибировым 14 декабря, у него сотрясение мозга — били дубинками, а когда вывозили с «базы», несколько раз ударили прикладом, так что Дибиров потерял сознание. Травмирован кадык, гематома 10 на 10 сантиметров — били прикладом. Били по плечам — сплошные гематомы, возможен перелом правой ключицы. Ушиб грудной клетки, возможно, сломана грудина. Как следствие у Ильяса нарушено дыхание и затруднен прием пищи. Врачи настоятельно потребовали немедленной госпитализации — им было отказано. В присутствии адвоката Дибиров составил заявление: перечислил применявшиеся к нему пытки, указал на отсутствие медицинской помощи, просил о срочном переводе в СИЗО.

Адвокат вновь писал ходатайства, требуя судебно-медицинской экспертизы, но ему было отказано. Вмешательство из Москвы было не более эффективно.
Светлана Ганнушкина, член Экспертного совета при Уполномоченном по правам человека в Российской Федерации, член Совета при президенте по содействию развитию гражданского общества и правам человека, член правления «Мемориала» и прочая, звонила 15 декабря Гамзату Магомедову, следователю, ведущему дело Дибирова, спрашивала: известно ли ему о тяжелом состоянии Ильяса? Следователь отвечал, что не несет ответственности за происходящее в Махачкале. На вопрос: «Почему подследственный содержится не в СИЗО, а по его, Магомедова, постановлению переведен в ИВС?», последовал ответ, что это необходимо для "проведения эффективных следственных действий". На вопрос: «Какие же следственные действия могут проводиться в отсутствии следователя, кроме физического давления на подследственного?» — Магомедов ответил, что это есть тайна следствия, оговорившись, впрочем, что ни он, ни кто другой не имеет права получать показания с помощью пыток. Ганнушкина попросила Магомедова поинтересоваться состоянием его подследственного — следователь ответил неохотным обещанием (приём не новый — следователь задаёт вопросы человеку, уже «обработанному» оперативниками, а сам в «обработке» не участвует. И свидетельствования не проводят, пока не пройдут синяки и ссадины, тогда в суде уже невозможно доказать, что показания получены «незаконными методами»).

Светлана Ганнушкина звонила также и в махачкалинский ИВС — дежурный по изолятору подтвердил: Ильяс находится у них, нуждается в медицинской помощи, но такую помощь оказывают, теперь вот вызовут «скорую».
Восстановить законность в деле Дибирова пытался и Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации Владимир Лукин, он лично связывался с заместителем Генерального прокурора России.
Насколько известно Правозащитному центру «Мемориал», на 18 декабря судебно-медицинская экспертиза в отношении Дибирова проведена не была, он оставался в ИВС.

Каковы результаты такой вот «контртеррористической» практики?
Весь прошедший месяц в отношении Ильяса Дибирова нарушался закон. Однако такого рода доводы, равно как и «абстрактный гуманизм», в России не в чести. Ныне принято быть рациональным и рассуждать в категориях целесообразности: ведь его самого обвиняют в тяжких преступлениях.

Но если говорить о целесообразности, неужели кто-то полагает, что полученные таким вот образом показания могут быть положены в основание обвинений, которые признает суд? А если суд всё же признает эти обвинения, каково будет уважение к этому судебному решению? Интересно: то, что делали и продолжают делать с Дибировым, может подвигнуть настоящих боевиков выйти «из леса» и «спуститься с гор»? Или предотвратить чей-то уход «в лес» и «в горы»?

Обратное более вероятно. Когда государство, отказавшись от категорий права и морали, само становится на одну доску с теми, кого называет террористами, оно лишается в глазах граждан легитимности, утрачивает право судить.

Американские власти оправдывают происходящее на Гуантанамо тем, что тюрьма находится за пределами территории Соединённых Штатов. Сомнительная аргументация.

Но тот, кто ставит Кавказ за грань права, именно что выводит его за пределы страны. Ведь отказ от соблюдения законов — «борьба с терроризмом» здесь только предлог — и есть симптом распада государства.

http://www.ej.ru/?a=note&id=7666

[Ваш знакомый]

Особый путь

Прав был Александр Сергеевич Пушкин: "мы ленивы и нелюбопытны". Выведенный Ильфом и Петровым журналист, не боявшийся "похожих на змей" шакалов, потому что "они на Кавказе не ядовиты", был убеждён и в том, что Пушкин о том же Кавказе "писал по материалам". Ссылки на "Путешествие в Арзрум", кажется, не действовали...

У наших современников представления о Кавказе претерпели значительную эволюцию — только вот в каком направлении?.. Этот край представляется чем-то однородным. И даже для тех, кто регулярно пишет о событиях на Кавказе, Дагестан, похоже, не выделяется на общем тревожном фоне.

С конца 1990-х тут действует вооруженное подполье, которое противостоит "силовикам", федеральным и местным, совершает нападения на сотрудников правоохранительных органов, прокуратуры, спецслужб, при этом нередко страдает население. Для борьбы с этими вооруженными группами в республику введён значительный контингент "силовиков". "Контртеррористическая операция" идёт тут заведённым порядком: обстрелы жилых домов, незаконные задержания и похищения людей, незаконные методы дознания и следствия, пытки, избиения, физическое и психологическое давление, внесудебные казни, "исчезновения"... Всё как везде.

Однако регионы и республики Кавказа не только не похожи друг на друга, но и каждый сам по себе весьма разнообразен — это естественное свойство горных систем расселения.

Более всего это справедливо в отношении Дагестана. Ситуация здесь отличается от положения в соседних республиках. Тому есть причины: в отличие от Чечни и Ингушетии, по сути моноэтничных, население Дагестана составляют множество этнических групп — только в Госсовете представлены четырнадцать "государствообразующих" этносов. Это предопределяет множественность действующих в республике сил и предполагает необходимость согласования их интересов при разрешении возникающих конфликтов. Эта особенность препятствует сосредоточению власти в республике в едином центре, образованию авторитарного режима. Но "согласование интересов" и "разрешение конфликтов" зачастую происходят отнюдь не правовым путем. Последнее, в конечном счете, и определяет ситуацию в республике. Ещё в девяностых здесь установилось скрытое вялотекущее противостояние — как между вооруженными группами и силовыми структурами, федеральными и местными, так и между криминально-политическими группировками, использующими "силовиков" для "разрешения" конфликтов. Уровень жизни в республике один из самых низких в России, а размах коррупции поражает.

Ислам пришёл на Северный Кавказ через Дагестан, здесь традиционно высока религиозность населения, пережившая период воинствующего советского атеизма.

И современный конфликт в Дагестане имеет ярко выраженный религиозный оттенок. В 1990-х в республике распространилось новое для Кавказа религиозное течение фундаменталистского толка. Его приверженцы называют себя членами "джамаата салафийа" или просто "мусульманами", правоохранительные органы — "ваххабитами".

Возникла напряжённость — и внутри исламских общин в населенных пунктах, и между лидерами салафитов и Духовным управлением мусульман Республики Дагестан. Последнее прибегло к помощи власти. С конца 1996 года за салафитов взялись "силовики", а глава Духовного управления Сайдмухаммад-хаджи Абубакаров бросил клич: "Каждый мусульманин, который убил ваххабита, попадет в рай". На что лидер салафитов Багауддин Мухаммад объявил хиджру (араб. буквально — бегство, выселение, эмиграция) своих сторонников в Чечню. Последствия известны — вторжение 1999 года в Дагестан.

К сожалению, власти — что духовные, что светские — не склонны учиться на ошибках: по тому же сценарию "конфликт Духовного управления с нетрадиционными общинами — обращение к городовому — силовые акции против общин, загоняющие их в объятья к террористам — война" несколько лет спустя развивались события в Кабардино-Балкарии. И командовал нападением на Нальчик в октябре 2005-го тот же Шамиль Басаев, что возглавил вторжение в Дагестан в августе и сентябре 1999-го. Впрочем, я отвлёкся...

После вторжения в Дагестан на волне народного гнева Народное собрание республики приняло 22 сентября 1999 года закон «О запрете ваххабистской и иной экстремистской деятельности на территории Республики Дагестан" Произошло, во-первых, смешение уголовно-правового и религиозного понятий: борьба с терроризмом де-факто превратилась в борьбу с приверженцами "ваххабизма" как религиозного течения. Во-вторых, этот закон развязал руки милиции — каждый, кого, по весьма субъективным оценкам "силовиков", можно было причислить к "ваххабитам", становился объектом пристального интереса: женщины, облачающиеся в мусульманскую одежду, их мужья, братья... Последствия разнообразные — от допросов и "профилактических" бесед с недвусмысленными угрозами до незаконных задержаний, избиений, "исчезновений"...

Закон, подверженный произвольному и расширительному толкованию, редко бывает эффективен.

Казалось бы, 1999 год — вторжение в Дагестан многочисленных отрядов боевиков, бои в "ваххабитском" Кадарском анклаве — дал правоохранительным органам возможность заняться реальными фигурантами настоящих уголовных дел. Действительно, после этого стали "привлекать" боевиков и "пособников", появилась масса дел — в основном по статьям 208-й (незаконные вооруженные формирования) и 222-й (незаконное хранение оружия) Уголовного кодекса. Как же "органы" распорядились этой возможностью — отделить и примерно наказать настоящих боевиков?

Подозреваемых задерживали, но кропотливым сбором доказательств, как правило, никто не занимался — и "царицей доказательств" становились порою исключительно признательные показания. Добывали их с помощью пыток, часто — "унижением мужского достоинства". То есть изнасилованием или угрозой изнасилования... Такое не прощают.

В суде на оформленные таким образом дела (выбитое под пытками признание не может служить доказательством) закрывали глаза, и осуждали подозреваемых на незначительные сроки лишения свободы. Вроде бы ситуация в Дагестане успокоилась. Но где-то с 2002 года стали выходить на свободу осужденные "за 1999 год". И начался отстрел — сплошной, по списку — тех, кто вёл эти дела.

В расследовании особой жестокостью и изощрённостью отличились республиканский "шестой отдел" (иначе говоря, УБОП) и Кировский РОВД Махачкалы — сотрудники этих структур чаще других оказывались жертвами атак вооруженного подполья, диверсий и нападений. Наиболее дерзкой группе Расула Макашарипова в Дагестане приписывают более ста убийств милиционеров. Многие из тех, кто не погиб и не был ранен, жили в страхе возможных нападений. Примерно к 2004 году пришло понимание, что пытки и "обращение, унижающее человеческое достоинство", могут обойтись слишком дорого.

После этого "концепция изменилась". Теперь, по словам адвокатов, работающих по делам подозреваемых в участии в вооруженных группах, тактика дагестанских "силовиков" стала другой. Все чаще подзащитных стали вывозить в Чечню — там можно пытать, не опасаясь вмешательства адвоката. А тех, кого пытают в Дагестане, затем нередко "теряют" — они "исчезают", пропадают бесследно.

Применение "незаконных методов дознания" облегчается, если неизвестно, где искать человека, — то есть если он "исчезнет" с самого начала. По словам родственников и адвокатов, в Дагестане подозреваемых незаконно задерживают, точнее, похищают. Но в отличие от Чечни и Ингушетии, где вооруженные похитители в масках приезжают к человеку домой и забирают его при свидетелях, в Дагестане похищения, видимо, тщательно планируются: всё происходит без свидетелей и лишнего шума — человек выходит из дома и не возвращается.

На днях я уже писал о судьбе 24-летнего Ильяса Дибирова, которого задержали 15 ноября 2007 года и подвергли жестоким пыткам. Сегодня речь пойдёт о его брате.

25 апреля 2007 года Махачкале бесследно исчез 26-летний Рамаз Дибиров. Пошёл вечером на свидание к невесте, Карине Дадаевой, около восьми вечера проводил невесту домой на улицу Петра Первого, сказал, что положит ей денег на мобильный и пойдёт к себе домой. Однако домой он не вернулся, денег тоже не положил. В 3:31 ночи на мобильный Карины поступил звонок с телефона Рамаза. Подняв трубку, она услышала крики мужчин, в том числе своего жениха. С утра 26 апреля Карина стала звонить Рамазу — абонент сбрасывал входящий вызов. В обед с номера Рамаза, который знала только Карина, ей снова позвонили, Карина услышала разговор двух мужчин, которые обсуждали, что делать с телефоном: "Что делать с трубкой и сим-картой?" — "Сим-карту вытащи, трубку отключи". После этого оба номера оказались недоступны...

Может быть, это было делом рук бандитов? Но 23 апреля 2006 года Рамаз Дибиров уже "исчезал", и несколько дней родственники безрезультатно везде его искали. Только на десятый день, 2 мая, следователь прокуратуры Советского района Махачкалы вызвал Шахразаду Дибирову, мать Рамаза, для дачи показаний в связи с тем, что ее сын задержан по подозрению в участии в преступном сообществе и организации терактов. Дело было передано в суд Советского района, Дибиров был полностью оправдан и вышел на свободу в зале суда.

Но вот в те десять дней, по словам матери, Дибирова содержали в здании УБОП, где пытали током, избивали ногами, дубинками и пластиковыми бутылками с водой. Били по голове, по суставам, в область паха. Засовывали в рот пистолет и нажимали на курок. Угрожали изнасилованием... За время заключения Рамаз потерял 40 килограммов веса. Под конец он не мог стоять на ногах, у него начиналось легочное кровотечение. Дибиров запомнил своих мучителей в лицо и мог опознать их...

Есть и другие основания подозревать, что Рамаза похитили отнюдь не бандиты. Дело в том, что, по словам матери, после первого следствия Дибиров был тяжело болен — туберкулез обоих легких с периодическими легочными кровотечениями. В последнее время он лечился дома, фактически не вставал с постели. И вот незадолго до похищения сотрудники УБОП — некоторые известны по именам — спрашивали в мечети у сверстников Рамаза: "Почему он не ходит в мечеть? Почему его не видно в городе?" Мать полагает, что "силовики" принимали ее сына за "амира" местного джамаата.

По словам родственников, за несколько дней до последнего "исчезновения" у дома дежурили машины — марки и номера они записали, — в которых сидели "силовики". А, по словам невесты, в день "исчезновения", 25 апреля 2007 года, Рамаз сказал ей, что за ним следят и что он не хочет еще раз попасть к "ним"...

По факту похищения Рамаза Дибирова "неустановленными лицами" прокуратура Ленинского района Махачкалы возбудила уголовное дело № 701605 по ст. 126 ч.2 п. "а" Уголовного кодекса. Никакого продвижения, ни в поисках Рамаза, ни в расследовании дела, до сего дня нет.

На сегодня известны десятки таких вот "исчезнувших". Их число, скорее всего, будет расти, ведь в прошлые годы Дагестан оставался для правозащитников "в тени большой войны". Вряд ли справедливо возлагать ответственность за этот кошмар на нынешнее республиканское руководство — президент Муху Алиев получил Дагестан в наследство со всеми его проблемами. Есть некоторая надежда на местное гражданское общество — оно в республике есть, без всяких кавычек. Есть объединения родственников пропавших, есть настоящие активисты, хотя их работа трудна и опасна — вспомним судьбу Фарида Бабаева. Однако соблазн выхода за рамки права — ради быстрого и эффективного разрешения конфликта — делает этот конфликт бесконечным.
АЛЕКСАНДР ЧЕРКАСОВ