Государство диктатуры люмпен-пролетариата

[dt52]

http://www.novayagazeta.ru/politics/53942.html

Для России сегодня актуально не демократическое, а национально-освободительное движение
13.08.2012


ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКЦИИ К ЧИТАТЕЛЮ

Этот текст постоянного автора «Новой» Владимира Пастухова привел к скандалу в редколлегии: публиковать или нет? Мнения категорически разделились: сторонники говорили о необходимости дискуссии по столь спорным суждениям, противники – об интеллектуальной провокации, с которой мы, последовательно выступающие за демократические ценности, не можем солидаризироваться. Пришли к решению: публикуем на сайте и спрашиваем мнение читателей, которое, как правило, оказывается компетентным и безупречным с этической точки зрения.

***

Попытка возложить всю ответственность за происходящее в России персонально на Владимира Путина бесперспективна. Владимир Путин управляет страной не сам по себе, и даже не от имени пресловутых силовиков, а политически представляет неимоверно расплодившееся паразитическое сословие, которое благодаря ему конституировалось как господствующий класс. Только политическое подавление всего этого паразитического слоя может вывести Россию из перманентного кризиса.
Режим Владимира Путина вовсе не парит в воздухе, как этого многим бы хотелось. Скорее наоборот — он стоит обеими ногами на земле, и от него ощутимо попахивает социальным перегноем. Архаичная Русь, придушенная Петром, растерзанная большевиками, осмеянная либералами, восстала из праха, чтобы послать миру свой прощальный привет, прежде чем испустить дух. Чтобы победить, надо выдавить ее из себя, и не по капле. Времени у России нет.

Главный выгодоприобретатель

ГОСУДАРСТВО ВЛАДИМИРА ПУТИНА — ЭТО ГОСУДАРСТВО ДИКТАТУРЫ ЛЮМПЕН-ПРОЛЕТАРИАТА. ЛЮМПЕНЫ ЯВЛЯЮТСЯ ОСНОВНЫМ КОНЕЧНЫМ БЕНЕФИЦИАРОМ ПОЛИТИКИ ПУТИНА.

Политический строй современной России совершенно адекватен ее социальному строю — состоянию российского общества, и в этой адекватности кроется секрет его стабильности. Пока в самой структуре общества, в положении его основных классов, в их самосознании не произойдет радикальных перемен, Путину ничего не угрожает.
Современная Россия — это страна победившего люмпена. Несмотря на то что количественно люмпены не преобладают, они, безусловно, доминируют сегодня в российском обществе, навязывая последнему свои «правила поведения». А уже как следствие, они являются и политически господствующим классом, распоряжающимся государственной властью, как трофеем. Проще говоря, Россия сегодня — «босяцкое государство», а Путин — «босяцкий царь».
Все русские диктатуры похожи друг на друга, и стенограмма судебного процесса по делу Иосифа Бродского («тунеядца») выглядит так же омерзительно, как стенограмма процесса по делу Pussy Riots («кощунниц»). Тем не менее социальная природа этих диктатур совершенно разная. И даже если в будущем путинский режим сравняется по уровню репрессий с советской властью, а возможно, и переплюнет ее, ничего общего с советской властью, кроме поразительного внешнего сходства, он иметь не будет.
Советский строй был своего рода «генно-модифицированным» социальным продуктом. Большевизм привил к широкому крестьянскому стволу веточку западного модернизма. Через 70 лет это дерево сгнило, так и не родив обещанных семян. Правда, под землей остались корни, из которых наверх полезли уродливые побеги малопонятной природы.
Сегодня все старые советские сословия (классов в европейском смысле слова в России никогда не было) деградировали, а новые еще не успели сформироваться. В обществе, как никогда, много «лихих людей», готовых на всё «социальных фрилансеров», не связанных никакими корпоративными, моральными и тем более правовыми узами.
В основании «путинизма» лежат не крестьянские (так что зря писатели-деревенщики так о нем пекутся), а люмпенские идеалы. В этом его главное отличие от советской власти. Эта та разница, которую многие не улавливают. «Путинизм» — политический строй деклассированных элементов, всех тех, кто выпал из своих социальных ниш либо вообще их никогда не имел. Наверное, так выглядела бы Россия, если бы Стенька Разин взял Кремль. На смену философии общины пришла философия «общака».

Варвар в городе

ЛЮМПЕН — ПИТАТЕЛЬНАЯ СРЕДА ДЛЯ КРИМИНАЛА. ЛЮМПЕНИЗАЦИЯ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА ИМЕЛА СВОИМ ПРЯМЫМ СЛЕДСТВИЕМ ЕГО СПЛОШНУЮ КРИМИНАЛИЗАЦИЮ.

В конце первой четверти прошлого века в русский город пришел раздавленный, обозленный и растерянный крестьянин. Несколько десятилетий ушло на то, чтобы городская среда переварила его, а он, в свою очередь, освоился в городском интерьере. На стыке этих двух процессов возникла полугородская «советская цивилизация», просуществовавшая почти полвека.
На рубеже ХХ и XXIвеков в русский город с гиком и свистом ворвался самодовольный, наглый и беззастенчивый уголовник. Двух десятилетий ему хватило для того, чтобы подмять городскую, полугородскую и крестьянскую культуру под себя и свести на нет политические достижения 200-летней европеизации страны. Криминализация общества всегда является свидетельством его социальной деградации, провалом в архаику, возвратом к наиболее примитивным формам социальных отношений, основанных на насилии и грабеже.
Повинуясь основному инстинкту, криминальные элементы стихийно сбиваются в стаи, которые терзают «тяглых» людей и потрошат их кошельки. Периодически внутри этих стай случаются свары, как между собаками, не поделившими кость. Но все тот же инстинкт заставляет их снова объединяться. Их много. Они — главная социальная база нынешнего режима. Это их режим.
Криминальная опухоль пустила метастазы повсюду, она проросла «снизу», так же как и «сверху», проглотила государство, подмяла под себя общество. В России не осталось ни одной социальной или политической институции, которая не была бы покорежена уголовщиной. По сути, нет никакой разницы между кущевскими бандитами и кремлевскими олигархами. И те и другие — типичные люмпены и уголовники по своим повадкам, ценностям, менталитету. А вся Россия снизу доверху — сплошная «кущевка».
Новоявленный хозяин России дико озирается в необычном для него историческом интерьере, не в силах поверить, что всё теперь принадлежит ему. Он чужд всякого истинно производительного начала. Фабрики и заводы, железные дороги и больницы, государственные учреждения и дома призрения, суды и театры — всё это для него не более чем груды бесполезных институций, если их нельзя немедленно разобрать на части и продать — или по крайней мере заставить работать на себя.
Богатейшее государство, с необъятной территорией, с историей, с традициями и с ядерным оружием, в конце концов, стало трофеем в руках варвара. Он очень похож сегодня на обезьяну с гранатой в руке и так же опасен: совершенно невозможно предсказать, куда он эту гранату зашвырнет, потому что социальных тормозов у обезьяны нет по определению.

Новая Орда

КРИМИНАЛЬНАЯ СРЕДА ПОЛНОСТЬЮ ПОДЧИНИЛА СЕБЕ РУССКОЕ ОБЩЕСТВО И ЭКСПЛУАТИРУЕТ ЕГО КАК КОЛОНИЮ, ВЫКАЧИВАЯ ИЗ СТРАНЫ РЕСУРСЫ И ПЕРЕКАЧИВАЯ ИХ ЗА РУБЕЖ.

Социальный и политический уклад жизни современной России очень похож на уклад жизни колониального государства. В медицине известен феномен аутоинтоксикации — самоотравления организма ядами, которые начинают вырабатываться внутри него при некоторых нарушениях нормальной жизнедеятельности. Нечто подобное произошло сегодня с российским обществом, которое подверглось «самоколонизации» паразитическими элементами, возникшими вследствие развития патологических социальных процессов внутри общества. Россия сегодня — империя и колония «в одном флаконе».
Страна вернулась в свой XVI век и даже еще раньше. Через всю русскую историю проходит конфликт между работящим «тягловым» (платящим налоги) человеком, которого не могло защитить слабое государство, и «татем» (вором и разбойником), который пользовался этой слабостью государства. Но почти никогда не было так, чтобы «тати» захватывали само государство, превращали его в орудие воровства и нещадного избиения работящих людей. Так было только в Ордынские времена, когда ханские отряды стояли в каждом русском городе и защищали тех, кто больше заплатит. Но то были чужие, а здесь — свои.
Русское общество приобрело характерную для оккупированных (колонизируемых) территорий двухуровневую структуру. Где-то «на дне» есть реальный «производящий» социум со всеми свойственными ему внутренними противоречиями между составляющими его сословиями и есть «криминальная нашлепка» над этим социумом, состоящая из не включенных в его повседневную производительную жизнь паразитических элементов, которые выкачивают из этого социума всё что можно.
Сегодня Россия искусственно поделена на два класса — «оккупантов» и «население». «Оккупанты» — это сформированная из люмпенов всех мастей («во фраках», «в погонах» или «в цепях» — не имеет значения) воровская элита, организованная как мафия и живущая «по понятиям», которая поставила под свой контроль государство и использует это государство как орудие перераспределения в свою пользу всего того, что производит население. «Население» — это совокупность впавших в «состояние комы» производящих сословий, лишенных реальной правовой и политической защиты, социальная роль которых сведена к обслуживанию паразитической элиты.
Конфликт между «оккупантами» и «населением» — основной скрытый социальный конфликт внутри современного российского общества. Это и есть то главное общественное противоречие, которое тормозит развитие российского общества, без преодоления которого ни одна из исторических задач, стоящих перед Россией, не может быть решена. Прежде чем заниматься модернизацией, индустриализацией, либерализацией, демократизацией и еще Бог знает чем, общество должно освободиться от криминальной опеки, сбросить с себя мафиозное ярмо, угнетающее его производительные силы.

«Православный вайнахат»

КРИМИНАЛ РАЗЛАГАЕТ РУССКОЕ ОБЩЕСТВО, ИЗВРАЩАЕТ ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ РУССКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ, ВЫЗЫВАЕТ НЕОБРАТИМУЮ ДЕГРАДАЦИЮ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ.

Криминальная стихия, как вирус, живет внутри любого здорового общества на протяжении всей его жизни. И любое общество на протяжении всей своей жизни борется с этим вирусом. Победить криминальную стихию, как и вирус, окончательно нельзя, но можно и нужно держать ее под контролем. Стоит, однако, обществу ослабнуть, а его социальным и политическим институтам отклониться от тщательного исполнения заложенных внутри них программ, как «криминальный вирус» берет реванш и начинает поедать еще живое общество изнутри. Социальный иммунодефицит опасен так же, как и биологический.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:
«Редакция задала вопрос: печатать ли статью? Большинство отвечает на другой: как нам обустроить Россию»

Как правило, эта «вирусная атака» на ослабленное общество заканчивается быстро и печально. Общество умирает, а вместе с ним умирают и те паразиты, которые его пожирали. Но, если это общество в свою очередь оказывается паразитическим и само живет за счет какого-то неограниченного внешнего ресурса (находится, так сказать, на искусственном питании и дыхании), то драма может затянуться. Возникает паразитическая цепочка, на вершине которой оказывается криминал, в середине — подмятое им под себя при помощи подконтрольного ему государства общество, а в основании лежит тот самый ресурс, за счет которого они оба существуют.
Современную Россию невозможно представить без «Газпрома». Если бы не было Черномырдина, взлелеявшего эту уникальную монополию, то не было бы и Путина с его режимом. Недаром, повинуясь интуиции, Кремль в срочном порядке создает нефтяной аналог «Газпрома» из «Роснефти». Выдерни из-под власти «Газпром» с «Роснефтью» — и от нее ничего не останется. Нефтепроводы и газопроводы для криминальной российской элиты есть то же, что «шелковый путь» для кочевников — источник непрерывного и неограниченного «нетрудового» обогащения. Поэтому в российском обществе и возобладали нравы, естественные для какого-нибудь вайнахского племени, но мало сочетающиеся с христианской традицией. Сегодня не Кавказ входит в Россию, а Россия — в Кавказ.
Насаждаемые криминалом нравы корежат нравственные устои русского народа. Под его давлением начинает работать отрицательный «социальный лифт», который вытаскивает на поверхность всё самое гнилое, что можно найти в народной гуще. И, наоборот, всё доброе, светлое, истинно христианское выкорчевывается в народной душе. Формируется негативная матрица поведения, из которой можно выскочить, только отправившись во внутреннюю или во внешнюю эмиграцию. То же самое происходит со всеми социальными и политическими институтами. Вместо того чтобы стабилизировать общество, защищая его от хаоса, они привносят хаос в общественную жизнь, революционизируя Россию похлеще любой оппозиции.
Существует заблуждение, что нынешний режим — это и есть традиционный образ русского государства. Мол, лучше, увы, не стало, но и хуже (если посмотреть внимательно на то, что было), слава Богу, тоже не стало. Русским «деревенщикам» даже мерещится возвращение к каким-то там православным истокам, и в надежде на будущее избиение ненавидимых ими «либералов» они готовы объявить Путина «спасителем Отечества». Традиционалисты потянулись в Кремль толпами — слепые, они перепутали дорогу в вертеп с дорогой к Храму.
Путинский режим не имеет ничего общего с русской государственной традицией (мы не обсуждаем здесь — хороша она или плоха), кроме некоторого поверхностного сходства в «держимордии». Но в этом нет ничего специфически русского — подобное «держимордие» можно найти у любого африканского или латиноамериканского авторитарного режима. И даже весьма «культурные» немцы или итальянцы в не лучшие для них времена вели себя очень похоже. Во всем остальном — это не традиционное государство с крестьянскими патриархальными корнями, а пиратская республика.
Это не возврат назад и тем более не движение вперед, а отскок в сторону. Получив на выходе «из коммунизма» мафиозное государство, опирающееся на люмпена, Россия зашла в исторический тупик, из которого ей не выбраться «эволюционным» путем. Криминальную нашлепку на теле общества нельзя рассосать, ее можно только отрезать.

Революции не избежать

НЕ ИСКЛЮЧЕНО, ЧТО РЕВОЛЮЦИЯ, КОТОРАЯ ТАК ПУГАЕТ РУССКУЮ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЮ, В СЛОЖИВШЕЙСЯ СИТУАЦИИ ОКАЖЕТСЯ НЕ ЗЛОМ, А БЛАГОМ.

У русского человека — устойчивая аллергия на слово «революция», и его трудно в этом упрекнуть. Собственно, революция в русской истории была всего одна, но этого оказалось достаточно, чтобы надолго отбить желание экспериментировать с огнем. Сказалась и навязчивая, набившая оскомину героизация революции коммунистическим агитпропом. Зверства русской революции затруднили понимание исторической роли революций.
В русской истории бунт перекрыл революцию. Тем не менее не надо путать революцию с бунтом. Каждая революция есть, в той или иной степени, бунт. Но не всякий бунт есть революция. Бунт является бессмысленным и беспощадным. Революция бывает беспощадной, но не бессмысленной. У нее есть цели, задачи и класс, в интересах которого она осуществляется. Революции были и остаются «локомотивами истории» и ее «повивальными бабками». Как любые «роды», они почти всегда болезненны, а «локомотив» иногда может и переехать историю. Но это не значит, что революцию можно списать со счетов истории.
Проблема современной России состоит в том, что эволюционным путем из того криминального исторического тупика, в котором она оказалась, выбраться невозможно. Криминальный режим самодостаточен, и через 10, и через 20, и через 30 лет он будет воспроизводить себя в том виде, в котором мы его сегодня наблюдаем. В отличие от коммунистического режима, он завязан на деньги, а не на идеологию, деградация которой автоматически означает его крах и перерождение. Этот режим сам по себе не рухнет до тех пор, пока не исчерпает внешние ресурсы, его питающие. Это резко сужает количество возможных политических сценариев для России.
Первый сценарий (неуправляемый крах) — это истощение природных запасов России или их катастрофическое обесценивание из-за мирового финансового кризиса, вслед за которым, почти гарантированно, наступает хаос и, вполне вероятно, распад страны (то есть исчерпание того внешнего ресурса, который питает криминальный режим). Если кто-то думает, что, когда закончится нефть, темницы рухнут и сама по себе наступит демократия, то он сильно заблуждается. Темницы, может быть, и рухнут, но приведет это только к тому, что еще больше уголовников выйдет на улицу. Это и есть кратчайший путь к тому самому «бессмысленному и беспощадному» бунту, которого никто не хочет. В этом случае режим гибнет, но вместе со страной.
Второй сценарий (управляемый крах) — это целенаправленное и организованное уничтожение режима до того, как нефть кончится. Этот путь предполагает неконституционное разрешение конфликта между властью и оппозицией, то есть революцию. Справедливости ради надо отметить, что к настоящему моменту конституционные рамки уже и так предельно размыты самим режимом, а конституционный порядок существует разве что в головах людей с сильно развитым воображением. При этом чем дольше будет сохраняться statusquo, тем болезненнее будет смена власти. Поэтому повторять, как мантру, что мы должны избежать революции «любой ценой», — контрпродуктивно. Ценой как раз и будет катастрофа, которая поглотит Россию, а вместе с ней и сотни тысяч, если не миллионы человеческих жизней.
Я не призываю к революции и не оправдываю революцию, я лишь констатирую печальные факты. Я лично предпочел бы, чтобы Россия обошлась без нее. Но реальных шансов на это у России немного. Ей приходится выбирать между плохим и очень плохим вариантом. Либо революция, что плохо, но сохраняются определенные исторические шансы. Либо катастрофа и бунт, что очень плохо и без всяких шансов. К сожалению, третьего уже не дано. Историческую развилку, на которой можно было выскочить из этого тупика при помощи компромисса, Россия проскочила год назад. Да и то я уже не уверен, что развилка-то была.
Можно, конечно, игнорировать эти реальности, предаваясь мечтаниям о внутренней эволюции режима или о демократическом выборе голодного народа в разрушенной стране после того, как криминальный режим «доест» Россию до конца. Я полагаю для себя безответственным поддерживать подобного рода иллюзии, мало сочетающиеся с действительностью. Отдавая себе отчет в том, что моя позиция не найдет сегодня понимания у значительного числа глубоко уважаемых мною людей, я в свое оправдание могу лишь процитировать Владимира Маяковского: «И мне бы строчить романсы на вас, доходней оно и прелестней, но я себя смирял, становясь на горло собственной песне».

Демократическое или национально-освободительное движение?

Единственный способ минимизировать потери от революции, не довести страну до хаоса и бунта, — это подготовиться к этой революции, сделать ее как можно более осмысленной и как можно менее стихийной.
Революция, какой бы бархатной она ни была, сначала решает свою главную и непосредственную задачу — устранение прогнившего режима и захват власти, а уж потом только переходит к осуществлению своих демократических и конституционных задач. Перескакивание через первый этап возможно только в головах очень добрых и романтически настроенных граждан, но не на практике.
И тут мы подходим к очень щепетильному вопросу. Оппозиция сегодня во главу угла ставит общедемократические лозунги, стыдливо обходя вопрос о необходимости завоевания власти. При этом практически все отдают себе отчет в том, что ее завоевание демократическим путем при существующих политических условиях невозможно. Нельзя убедить в преимуществах демократии народ, который при ней никогда не жил и ассоциирует демократию только с анархией 90-х. Как писал Троцкий, нельзя научиться ездить на лошади, не сев на нее. Дайте сначала народу лошадь — порядок и законность, а потом учите его демократической выездке.
Речь идет не об умалении или отрицании демократии, а лишь о приоритизации лозунгов. Демократические лозунги являются сегодня стратегически правильными, но тактическипреждевременными. Для России в данный исторический момент актуально не демократическое, а национально-освободительное движение. Непосредственной целью сегодня является не демократизация, а деколонизация и декриминализация. Народ входит в революцию, движимый ненавистью к старому строю, а выходит из нее охваченный новыми идеями.
Это не власть, а оппозиция должна использовать сегодня тактику народного фронта. В повестке дня должен стоять один вопрос — борьба с криминалом и мафиозным государством. Все, для кого эта повестка дня актуальна, должны получить входной билет вне зависимости от идеологических предпочтений. Круглый стол необходим не для тех, кому и так приятно поговорить друг с другом, — они могут встретиться и в ресторане. И тем более круглый стол создается не для того, чтобы договариваться с властью, а для того, чтобыдавить на нее.
Перед национально-освободительным движением стоят иные задачи, чем перед демократическим: подавление криминальных элементов и их агентов в государственных органах; восстановление дисциплины и общественного порядка; возвращение работоспособности государственных институтов, прежде всего правоохранительных органов и судебной системы. Прежде чем строить демократию, необходимо освободить Россию от того внутреннего ига, которое душит ее производительные силы и расшатывает нравственные устои. Сначала надо вырезать опухоль, а потом заниматься оздоровительными процедурами.
Прежде всего нужно расчистить (или даже зачистить) ту площадку, на которой будет возводиться здание демократии. И лишь потом, когда эта задача будет решена, конституционной элите придется в жесткой конкурентной борьбе доказывать преимущества демократического пути развития. Демократия — это не плод разовых усилий, который можно сорвать, как джекпот, и жевать всю оставшуюся жизнь. Постоянное напряжение здоровых сил общества, заинтересованных в том, чтобы Россия снова не скатилась в криминальную яму, является единственной гарантией для демократии. Никаких других гарантий не существует. Если 100 лет назад общество с этой задачей не справилось, это не повод полагать, что оно с ней не справится никогда.
Как это ни тяжело осознавать, но надо быть готовыми к тому, что путь к демократии лежит через диктатуру. Нет никаких сомнений в том, что «мафиозное государство», защищая себя, будет впредь только усиливать репрессии, у него просто нет другого выхода. Ответом на криминальный террор могут быть только меры чрезвычайного характера. Обществу придется пройти через чистилище, соскребая с себя «татей» и их приспешников. Это будет малоприятный, но необходимый этап, у которого, безусловно, будут свои издержки. Их и будут в последующем лечить при помощи демократии.

ПОСЛЕСЛОВИЕ РЕДАКЦИИ

По прочтении этого текста у нас возникли вопросы. А кто будет тем лидером, который проведет необходимую, по мнению автора, хирургическую операцию? Откуда ему взяться? На кого он будет опираться и кто будет осуществлять антикриминальную революцию? Не станут ли эти люди, оказавшись у власти столь жестким способом, основателями новой мафиозной структуры? Не похоже ли это все на большевизм, который уже разрушал до основания, а что было затем, знают все? Мы задали эти вопросы Владимиру Пастухову. Он обещал написать продолжение, в котором попытается на них ответить.

[dt52]

Владимир Пастухов - доктор политических наук, St.Antony College, Oxford.

[Steel]

Как правило, эта «вирусная атака» на ослабленное общество заканчивается быстро и печально. Общество умирает, а вместе с ним умирают и те паразиты, которые его пожирали.

Почему умирают? Станут европейсами, бриттами, израилтянами, америкосами и т.д..Как всегда.Не одну Имерию уже сожрали.Не подавились.

[dt52]

Поэтому в российском обществе и возобладали нравы, естественные для какого-нибудь вайнахского племени, но мало сочетающиеся с христианской традицией.

У вайнахов то как раз и не было феодальных замашек, а был тип военной демократии.Аналогичная была когда-то в Элладе и дала начало европейской цивилизации.

Существует заблуждение, что нынешний режим — это и есть традиционный образ русского государства.

Это как раз и есть исконно русская традиционная государственность.Видно автор читал цензурированную историю России с украшением действительности. Из рабовладельческого строя страна вышла то только в 1860 году. Вообще то для доктора наук такого уровня слабо писанна.И чего ею зачитывается столько народу в России? Подождем вторую часть.

[Steel]

БАНКРОТСТВО ДЕТРОЙТА
1 АВГУСТА 2013 г. ЮЛИЯ ЛАТЫНИНА

\18 июля 2013 г. город Детройт подал на банкротство. Банкротство Детройта — не менее важная история, чем дефолт Греции.
Важность ее в том, что банкротство не обусловлено никакими внешними причинами — это банкротство социал-демократической идеологии в чистом виде.
Хотите, я назову вам главную причину краха Детройта? Не выбирая выражений? Бегство белых.
В 1960-м в Детройте было 1,6 млн населения, из них 29% черных и 70% белых. Сейчас в Детройте 707 тыс. жителей, и черных из них 84%.
В Детройте самый высокий в США уровень убийств. 70% убийств связано с наркотиками. В Детройте самая высокая в Америке неграмотность: только 7% школьников умеют бегло читать. В Детройте 70 тыс. брошенных домов. Жилые дома в Детройте стоят в 20 раз дешевле, чем в среднем по стране. При этом мэром Детройта последние сорок лет является черный демократ. Барак Обама, грубо говоря. Детройт — это самый демократически голосующий город в США.
Если не знать деталей, произошедшее с Детройтом поразительно. Понятно, когда из-за изменившихся торговых потоков умирает торговый город. Или когда был город при руднике, а рудник иссяк.
Но Детройт всего полвека назад был автомобильной столицей США. Это был четвертый по величине город Америки. Только во время войны в него переехали 350 тыс. человек — 300 тыс. белых, 50 тыс. черных. США по-прежнему остаются самой автомобилизированной страной мира. Двенадцать с половиной процентов от общего количества автомобилей мира производят в США.
Детройт с его заводами, инженерами, рабочей силой был идеальным местом для того, чтобы производить эти автомобили и развивать высокотехнологичное, нуждающееся в сотнях сопряженных производств, инновационное и вместе с тем создающее десятки тысяч рабочих мест производство.
Упадок Детройта начался с двух системных причин, тесно связанных друг с другом. Одна — профсоюзы. Профсоюзы не могли допустить, чтобы кровавые капиталисты пили кровь рабочих и выторговывали рабочим все новые и новые условия. Профсоюзы победили, вот только производство стало нерентабельным и ушло, скажем, в Теннеси, где таких замечательных профсоюзов нет.
Второй фактор — миграция. После войны в процветающий Детройт устремились бедное сельское население, точно так же, как бедное сельское население Англии устремилось в диккенсовский Лондон XIX в. Население это, в отличие от Англии, было преимущественно черным. Это была непринципиальная разница. Принципиальной разницей было то, что эти люди приезжали не в диккенсовский Лондон, а в демократический Детройт со всеобщим избирательным правом. А когда избирательное право является всеобщим, избиратель быстро понимает, что ему должны. И вместо того чтобы зарабатывать на жилье, еду, школу и пенсию, он начинает требовать еду, жилье и пенсию за так.
В 1967-м в Детройте вспыхнул бунт. Полицейские навестили нелегальную тошниловку, где в этот момент сотня пьяных афроамериканцев праздновали возвращение двух вьетнамских ветеранов. Полицейские сбежали, никого не арестовывая, но толпа уже через пять минут громила соседнее здание.
Результатом было 43 трупа, 1189 раненых и 2 тыс. сожженных зданий. В город пришлось вводить не войска — танки. Громили, конечно, в первую очередь белых эксплуататоров, но если у черного была лавка, его тоже громили.
После этого начался исход белых из Детройта. В 1974 году город избрал мэром своего первого Обаму — чернокожего демократа Колмана Янга, с замашками и риторикой Уго Чавеса.
Г-н Янг установил зубодробительные налоги для богатых, читай, для белых. Белые побежали из города еще быстрее. С Детройтом стало происходить то же, что с карибскими городами, где исторический центр превращается в руины и заселяется черной беднотой, а процветающее население переезжает в пригороды.
Чем больше налогоплательщиков уезжало из города, тем выше были налоги на оставшихся. Чем выше были налоги на оставшихся, тем больше они уезжали. Чем больше они уезжали города, тем выше были налоги.
К 2013 году налоги на недвижимость в Детройте — городе с самым высоким уровнем преступности и самым низким уровнем образования — были самые высокие в США. Их попросту не платили: из 300 тыс. детройтских домовладений государству были должны больше половины. При таком соотношении налогов и цены на недвижимость было проще выкупить свой дом, когда его арестуют, тем паче что некоторые детройтские дома продавали за доллар.
Уезжали самые активные. Оставались иждивенцы. К 2013 году на шесть пенсионеров в Детройте приходилось 4 человека работоспособного возраста, и понятно, что не все они работали (не забудем, что 73% черных детей в США рождается у матерей-одиночек, а сколько этих детей рождается для того, чтобы мать ничего не делала и сидела на пособии, статистики нет).
Когда-то бедняки приезжали в Детройт за работой. Работа из города сбежала, но детройтский избиратель обнаружил, что вместо работы можно прямо получать бенефиты. Если правильно голосовать.
Дело было не в цвете кожи. Дело было в том, что как только появляется выделенная категория населения, которой говорят «вам должны», то эта категория населения неизбежно превращается в шариковых, а политики, за которых она голосует — в швондеров.
Преемником черного демократа Янга стал черный демократ Деннис Арчер, а преемником Денниса Арчера — черный демократ Кваме Килпатрик.
Килпатрик довел стиль руководства а-ля Роберт Мугабе, свойственный прежним мэрам, до совершенства. Он расставил на должности друзей и родственников, летал на отдых за счет Kilpatric Civil Fund, созданного, чтобы «improvе the city of Detroit through voter education, economic empowerment, and crime prevention», и отдавал городские контракты компаниям, которые нанимали в качестве субподрядчка фирму, единственным владельцем и служащим которой была жена мэра Карлита.
Вскоре после избрания Килпатрик закатил в официальной резиденции мэра вечеринку со стриптизерками, в разгар вечеринки пришла его жена и наваляла одной из дам так, что та попала в больницу. Когда этот инцидент стал предметом расследования, стриптизерку застрелили из полицейского «глока». Во время визитов в Нью-Йорк Килпатрик по вечерам оттопыривался так, что полицейские Нью-Йорка отказались его сопровождать.
Разгулом, кстати, дело не ограничивалось: Килпатрика уличили в связи с его начальником штаба Кристиной Битти, о чем они оба лгали под присягой, а когда к доблестному мэру пришли с повесткой, он дал одному из детективов в морду со словами «Как черная женщина может ехать в одной машине с человеком по фамилии White?».
Все эти подробности мало волновали избирателей, повторно проголосовавших за Килпатрика в 2005-м. Избиратели протестуют против коррупции, когда власть ворует их налоги. Когда избиратель налогов не платит, то вечеринки с проститутками — даже если потом проституток убивают из полицейского «глока» — проходят мимо него.
Впрочем, дело было не Килпатрике. Дело было в избирателях и профсоюзах. Когда местный филантроп Роберт Томпсон пообещал 200 млн долл. на создание чартерных школ (нечто среднее между государственными и частными), то детройтский профсоюз учителей возмутился так, что Томпсон отозвал свое предложение. Учителя, выпускающие из школ учеников, которые не умеют читать, грудью встали на защиту своих привилегий.
Качество образования падало, преступность росла, 70% убийств были связаны с наркотиками, а мэр Килпатрик в промежутках между вечеринками и распределением городских заказов между полезными людьми пытался поднять имидж города в лучшем стиле Путина: устройством фестивалей, проведением «Формулы-1», Суперкубка и даже, вы будете смеяться, поручая популярным авторам сочинение песен а-ля «Москва, звонят колокола».
Банкротство Детройта — это банкротство либеральной идеологии в самом беспримесном виде: из 18 млрд долл. городского долга половина — это долги по гарантированным пенсиям избыточного числа муниципальных служащих. За полвека избиратель-иждивенец смог зарезать курицу, несущую золотые яйца.
При этом никакие рациональные соображения этого избирателя не остановили. В психологии есть классический тест на инфантильность мышления, когда ребенку предлагают: одну шоколадку сейчас или три — через час. Ребенок неизменно выбирает одну, но сейчас. Граждане Детройта, как и избиратели Греции, все время голосовали за шоколадку сразу. При этом они проявили редкую способность голосовать за людей, которые даже в демократической Америке вели себя как диктаторы третьего мира.
http://ej.ru/?a=note&id=13153

[Steel]

Преданная революция
http://www.novayagazeta.ru/politics/55687.html
Если народ, который 20 лет назад мечтал о свободе, сегодня выбирает рабство...
04.01.2013

Перед Путиным стоит та же задача, которая стояла перед Сталиным в начале 1930-х годов. Только для него препятствием являются не обуржуазившиеся «старые большевики», а превратившиеся в мафиози «питерские чекисты» (разумеется, это собирательный образ), которые растворили Владимира Путина во власти, как сахар в стакане воды.

Политическая атмосфера в России накаляется. В воздухе запахло серостью. Новые уголовные дела выскакивают из телевизора, как черт из табакерки. Всплывают на экране и новые лица, которые при ближайшем рассмотрении оказываются еще безобразнее старых. Власть медленно, со скрипом поворачивается вокруг собственной оси. Общество с любопытством наблюдает за этой политической каруселью, при помощи которой Кремль пытается проложить новый курс по старой колее.



Промежуточный сценарий

Демократическая общественность не верит в способность власти предложить новую политическую повестку дня. Все действия Кремля интерпретируются ею исключительно как пропаганда. Но власть продолжает оставаться мощным политическим игроком, способным менять правила игры по своему усмотрению. Сегодня она заложила крутой вираж, стремясь перехватить инициативу у оппозиции. Нет, однако, уверенности в том, что ей удастся закончить этот маневр.

Из того глубокого и затяжного кризиса, в котором Россия находится уже без малого полвека (если отсчитывать его начало от конца 1970-х), нет простого и однозначного выхода. В равной степени не существует и какого-то одного достоверного сценария развития событий. У этой исторической драмы может быть несколько продолжений, и каждое из них в той или иной степени вероятно. Какой из сценариев будет взят историей за основу, зависит от множества обстоятельств, в том числе случайных, учесть которые не под силу ни одному аналитику. Остается лишь обрисовывать сценарии и оценивать их относительную перспективность в режиме «онлайн».

Нет ничего удивительного в том, что в первую очередь внимание к себе привлекают крайние варианты, о которых я уже имел возможность высказаться. Это либо праворадикальный переворот, во многом подготовляемый (осознанно или неосознанно) политикой властей, либо революция, тоже в общем-то провоцируемая Кремлем, с неизбежно следующей из нее диктатурой (природа которой непредсказуема).

Однако, кроме сценариев, которые предполагают то или иное разрешение проблемы, могут быть и сценарии, ориентированные исключительно на то, чтобы отложить какие бы то ни было решения в «долгий ящик». Одним из таких сценариев является бюрократическая оптимизация режима.



Кремлевская оптимизация

Я полагаю, что мы являемся свидетелями важного поворота в политике Кремля. Это странный «серый поворот», о котором не говорят вслух. Потому что официально никакого нового курса не существует. Только из-за зубчатой стены каждый день теперь вылетают «ошметки» какого-нибудь нового высокопоставленного чиновника. Перефразируя классика, можно сказать, что по мере продвижения к стабильности клановая борьба возрастает.

Кремль начал бюрократическую оптимизацию режима. Это его ответ на несостоявшуюся революцию. Одной рукой подавляя революционное движение, он второй рукой пытается по-своему воплотить в жизнь главные лозунги революции. Это уже вторая попытка трансформировать систему, инициируемая властью за последние 5 лет. Первая попытка, предпринятая в период президентства Дмитрия Медведева, провалилась. Но либеральная оптимизация в духе Михаила Горбачева, заявленная, но так и не осуществленная Медведевым, — как оказалось, не является единственной возможной формой бюрократической оптимизации. Похоже, в Кремле с опозданием на 30 лет и в совершенно новых исторических обстоятельствах решили-таки реализовать «андроповскую» версию перестройки.

Нельзя недооценивать политическое значение шквала уголовных разборок в высших эшелонах власти, списывая все исключительно на дешевый и конъюнктурный пиар. Пока общественность с изумлением наблюдает за происходящим, удобно расположившись в партере с попкорном. Зрителям кажется, что они все еще смотрят рекламную заставку. Однако на самом деле уже давно идет первая серия фильма. Более того, полагаю, что перед второй серией очень многих попросят выйти из зала с вещами. В том числе тех, кто сидит сегодня в первых рядах. Это — русское кино, у него своя драматургия, без хеппи-энда.

Нет ничего удивительного в том, что реакция постфактум воплощает в жизнь программу проигравшей революции. В истории — как в футболе: если не забиваешь ты, забивают тебе. Историческая инициатива переходит к победителю, но направление исторического движения не меняется. История, и не только российская, знает этому множество подтверждений. Столыпинская аграрная реформа есть не более чем реакционный ответ на требования захлебнувшейся в крови революции 1905—1907 годов. «Сердюковщина», какими бы сугубо личными ни были бы ее поводы, в конечном счете есть ответ на захлебнувшуюся в медийных помоях «болотную» революцию. Горе побежденному — власть всегда обкрадывает несостоявшуюся революцию, топорно и своекорыстно реализуя ее лозунги.



«Болотная» реакция

Не стоит примитивизировать людей, сидящих в Кремле. В конечном счете они не глупее и не умнее тех, кто заседает в Координационном совете. У них просто разные цели. Но они не настолько неадекватны, как это иногда кажется после просмотра вечерних новостей. Когда разговор ведется в узком кругу и не под протокол (в хорошем смысле этого слова), многие из тех, кто отвечает за политический курс Кремля, демонстрируют и всестороннюю информированность, и глубокую проницательность, и завидную изобретательность.

Власть не может не ощущать и, как следствие, не осознавать, в чем состоит главный вызов времени. Она прекрасно осведомлена о том, что именно правовой произвол и коррупция, а вовсе не социальная политика (которую удается удерживать на плаву за счет уникально высоких цен на энергоносители), являются главным триггером политического брожения в стране. Она также понимает, что на всякий политический вызов должен быть дан симметричный политический ответ, и она судорожно ищет подходящий формат для такого ответа. В общем, то, что мы сегодня наблюдаем, — это первый эскиз, черновой набросок некоей новой политики.

Если поиграть в исторические аналогии (отдавая, однако, себе отчет в том, что любые аналогии хромают), то на исторических часах новой России где-то 1907—1908 годы. Власть, придя в себя от испуга, пытается решить две взаимоисключающие задачи: охладить общество и разогреть общество. С одной стороны, оно обрушивает репрессии на головы революционеров, не особенно церемонясь с выбором средств. С другой стороны, она потакает обществу, пытаясь по-своему решить те проблемы, которые были поставлены в повестку дня революцией.

«Болотная» революция поставила в политическую повестку дня два вопроса: о борьбе с коррупцией и о реформе политической системы (включая конституционную реформу и судебную реформу в самом широком смысле слова). Власть пытается решить одну из этих задач в удобной, приемлемой для себя форме — организовав борьбу с коррупцией, не меняя системы в ее существенных чертах. Причем я допускаю, что речь идет именно о желании бороться с коррупцией (так, как они себе это представляют), а не только о стремлении продемонстрировать видимость этой борьбы.



Оговорка по Фрейду

Отвечая на вопрос журналистов о судьбе Сердюкова, Владимир Путин неожиданно бросил фразу о том, что «у нас же не 1937 год». Действительно, не 37-й, но в глубине души, наверное, ему иногда очень хочется, чтобы был именно он.

У всех тех криминальных историй, которые обрушивает сейчас на головы обывателей государственное телевидение, есть один общий знаменатель. Будучи разными по своей природе, происхождению, составу заинтересованных лиц и другим важным элементам, они все вместе являются частью политики «управляемого террора». Пока управляемого…

Скорее всего, кроить новую политику будут по старым лекалам «борьбы с олигархами». В этом случае, возможно, Анатолию Сердюкову (или кому-то пожиже, если Сердюков «отмолит» грехи) предстоит стать вторым Михаилом Ходорковским. На примере одного, самого крутого, станут «лечить» остальных чиновников. В конечном счете все они должны усвоить, что в России может быть только один «неприкасаемый».

Десять лет назад, когда Владимир Путин еще был мужиком, «едущим на ярмарку», он создал себе политическую репутацию на борьбе с олигархами, перехватив у оппозиции 1990-х ее лозунги. Теперь, когда Путин стал мужиком, «едущим с ярмарки», он, скорее всего, попытается повторить свой успех и восстановить свою растерянную репутацию, создав себе имидж борца с коррумпированной бюрократией.

На этот раз бюрократы, как объект тщательно культивируемой государственными средствами массовой информации ненависти, должны заменить собою в массовом сознании ставших менее актуальными олигархов. Борьба с бюрократией станет, по-видимому, главным лозунгом нового политического сезона. Теперь на рядовое чиновничество может обрушиться тот самый «бессмысленный и беспощадный» террор, который до этого момента испытывали на себе рядовые предприниматели. Чиновники в будущем начнут поступать в СИЗО пачками и скоро составят там конкуренцию коммерсантам. Быть рядовым сотрудником налоговой инспекции, полицейским и даже агентом спецслужб будет уже не так комфортно и безопасно, как прежде.

Впрочем, как и в случае с олигархами, террор затронет отнюдь не всех чиновников, хотя неуверенность почувствуют многие. Власть не может ставить своей целью уничтожение бюрократии, являющейся ее опорой, как ранее она не могла по тем же причинам ставить своей целью уничтожение олигархии. Задача не в том, чтобы стереть бюрократию с лица земли, а в том, чтобы сделать ее послушной, сломать ее буйное своеволие, внушив страх. Своеволие бюрократии должно быть подавлено так же безжалостно, как в свое время было подавлено своеволие нуворишей. И те и другие должны постоянно помнить, кому обязаны всем, что имеют.



На пути к личной власти

В своей апологии «возвращения» Андрей Колесников из «Коммерсанта» пишет, что Путин вернулся, чтобы сломать созданную им же вертикаль. На самом деле, он хочет не сломать вертикаль, а спрямить ее. Сегодня вертикаль ниспадает вниз потоками, как Ниагарский водопад, а должна бить, как струя из брандспойта. Действительное политическое содержание нового курса не осмыслено пока и самим Путиным. Он действует, более полагаясь на интуицию, чем на расчет. Тем не менее, по сути, новая политика Кремля сводится к установлению (восстановлению) режима «личной власти».

Кому-то это покажется странным, но сегодня Владимир Путин обделен властью. Россией правит не он, а некое «властное облако». Он создал систему, которая, в конце концов, вышла из-под его контроля. Он не собирается менять эту систему (он не умеет по-другому управлять государством, и система как таковая его полностью устраивает), а хочет только вернуть себе утерянную власть. Поэтому я не исключаю, что в процессе этой реорганизации «кооператив «Озеро» может существенно пострадать, хотя суть режима от этого нисколько не изменится. Это не разрушение вертикали, а ее совершенствование.

В каком-то смысле новый курс Путина направлен против элит вообще. Путину не нужны элиты, не только ответственные и самостоятельные, но даже коррумпированные и зависимые. По-разному, но все они создают угрозу стабильности его власти. Ему нужны послушные и запуганные исполнители его воли, которые являются приводными ремнями между ним и «народом». Как ни странно, его старые друзья на эту роль уже не подходят. В новых условиях они оказались политически нефункциональны. Слишком много «ресурсов» теряется на «промежуточных стадиях». В сытное и мирное время на это можно было закрывать глаза. Но в эпоху кризисов и волнений они стали обременением.

Теоретически есть два способа контролировать бюрократию. Во-первых, демократически, при помощи гражданского общества в условиях экономического и политического плюрализма. Этот путь Путину не подходит по определению. Во-вторых, за счет установления тотального личного контроля над аппаратом власти. Этот путь ему гораздо ближе, и, судя по всему, он как раз в эту сторону и сдвигается. Но мало иметь амбицию, нужна еще и амуниция. Режим личной власти должен опираться на свой собственный аппарат насилия, которого у Путина пока нет. Все, на что он может опереться, — это спецслужбы, напичканные его друзьями, которые и крадут у него власть.

Ключевая проблема — в отсутствии рычага, при помощи которого Путин мог бы перераспределить власть внутри вертикали в свою пользу. Это только Мюнхгаузен мог вытащить себя из болота за волосы. Путину для этого требуется политический инструмент. Он не может ограничить власть «питерских чекистов» до тех пор, пока они являются его единственной опорой. Выясняется, что для устойчивости вертикали требуется не один, а целых два стержня, чтобы можно было опираться на них попеременно. Вывод, скажем, для России не новый. Со времен опричнины самодержавие так только и выживало.

В каком-то смысле перед Путиным стоит та же задача, которая стояла перед Сталиным в начале 1930-х годов. Только для него препятствием являются не обуржуазившиеся «старые большевики», а превратившиеся в мафиози «питерские чекисты» (разумеется, это собирательный образ), которые растворили Владимира Путина во власти, как сахар в стакане воды. Чтобы выжить, Путин должен стать Сталиным. Кому-то это покажется смешным, но чисто теоретически алгоритм формирования аппарата личной власти существует. Дополнительный стержень созрел и ждет, чтобы его употребили по назначению.



«Гадкий путенок»

Нет и не было за последние годы более презираемого общественным мнением политического института, чем «Единая Россия», как бы в насмешку называемого партией власти. Превращенная объединенными усилиями «креативного класса» в почти эпическую «ПЖиВ», она мало кем воспринимается сегодня всерьез. Над ней так долго и изощренно потешались, что не заметили, как «гадкий путенок» превратился в злобного птеродактиля. «Птичий двор» продолжает над ним хохотать, а пора бы уже и прослезиться.

До последнего времени «Единой Россией» заправляли преимущественно бывшие чиновники, страдающие политической недостаточностью. Партийная работа была для них ссылкой, сюда попадали те, для кого не нашлось лучшего предложения. Они относились к своим партийным обязанностям как к отработке политической барщины. О косности и интеллектуальной деградации партийных функционеров ходили легенды.

Все изменилось буквально в последние несколько лет. Стабильность не прошла даром. В партию власти потянулся «политический середняк», ищущий путей пробиться наверх. Для него партия является социальным лифтом, может быть, вообще единственной возможностью улучшить свое социальное и материальное положение в ставшем совершенно закрытым, клановом российском обществе.

Вместе с тем изменился и социальный облик партии. На смену тем, кто до сих пор конвертировал во власть те или иные конкурентные преимущества (представители номенклатуры, мафиози и даже просто интеллигенты), в политику потянулись те, чьим единственным преимуществом является отсутствие всяких преимуществ. Поскольку движение внутри партии пошло не только сверху вниз, но и снизу вверх, то и партия в целом стала более «народной».

Эту специфическую «народность» гениально предвосхитил Максим Горький, описывая психологический портрет «среднерусского» человека эпохи посткоммунизма: «На мой взгляд, это будет не очень «милый и симпатичный русский народ», но это будет — наконец — деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям. Он не скоро задумается над теорией Эйнштейна и научится понимать значение Шекспира или Леонардо да Винчи, но, вероятно, он даст денег на опыты Штейнаха и, несомненно, очень скоро усвоит значение электрификации, ценность ученого агронома, полезность трактора, необходимость иметь в каждом селе хорошего доктора и пользу шоссе». Все новое — хорошо забытое старое. Деловитость и серость скоро снова станут отличительными чертами российского функционера.

Как-то незаметно партия власти перестала быть внешним придатком власти, слившись с ней в единое целое. Еще свежи в памяти анекдоты о том, как наставлял и поучал партийцев всесильный Владислав Сурков, презиравший это «пушечное мясо» политики. И тогда, и сейчас «Единой Россией» управляли клерки из кабинетов на Старой площади. Разница лишь в том, что теперь в этих кабинетах сидят выходцы из этой самой партии.

Почти неизбежно будущее полевение партии, которой придется-таки обзавестись массовой идеологией. Это будет означать закат «системной» левой оппозиции, в которой отпадет нужда. Еще это будет означать, что Михаила Ходорковского обворуют второй раз, покусившись на его интеллектуальную собственность, — потому что серый поворот со временем станет-таки левым.

Возвращение партии власти во власть, если оно состоится, будет своего рода восстановлением исторической справедливости. Этот шаг был бы логичным продолжением реставрационной политики Владимира Путина. Невозможно заниматься воссозданием СССР по всем фронтам и не пытаться возродить КПСС. Обновленная «Единая Россия» неизбежно будет пытаться занять место КПСС как руководящей и направляющей силы общества.



Удвоение власти ВВП

Безусловно, двум стержням будет трудно ужиться в одной берлоге. Столкновение «молодых волков» и «питерских чекистов» почти неизбежно. Это лишь вопрос времени.

Через «Единую Россию» в политику хлынул поток беспринципных и напористых карьеристов. В массе своей они — искренние государственники, потому что, кроме как на государство, им рассчитывать не на кого. Их много, сзади и снизу их подпирают те, кто не протиснулся в первые ряды. Это по-настоящему массовое движение (в отличие от оппозиционного), новый железный поток. Новые люди уже сейчас готовы занять все существующие государственные должности. Но на хлебных местах как в центре, так и в провинции расселись чекисты и бандиты.

То, чего не удалось сделать демократическим путем, может случиться вследствие институализации клановой конкуренции. Борьба «партийцев» с «чекистами», возможно, приведет к тому, что наиболее радикальные и откровенные проявления коррупции будут действительно пресечены. Их место вновь займут регулируемые чиновничьи (номенклатурные) привилегии.

Возможно, произойдет существенное перераспределение властных полномочий внутри путинской вертикали, многие ныне доминирующие кланы потеряют свое абсолютное влияние. Случись такое, больше всех выиграл бы Владимир Путин, под руками у которого оказалось бы два властных рычага вместо одного. Ведь ему остро нужен новый, дополнительный аппарат власти, на который он смог бы опереться в борьбе не только со своими врагами, но и со своими друзьями. Это, конечно, не спасет режим, но существенно продлит срок его эксплуатации.

Серый поворот — это попытка удвоить власть Путина. Другое дело, что в этот поворот еще надо суметь вписаться так, чтобы не вылететь на обочину истории. Если Путин не сможет совладать с собственным окружением, то затеянная им «нелиберальная оптимизация» режима захлебнется, и политическая кампания выродится в пропагандистскую. В этом случае новый курс Путина останется одним из неиспользованных черновиков истории.