Мурат Картоев

Ты похож на ингуша

Эти пятиэтажки в Грозном по улице Спартака российская артиллерия подожгла в самом начале прошлой чеченской кампании, а полностью раз*рушила в конце прошлого года. В этих четырех домах, построенных еще в дохрущевские времена по типу "один двор", жили люди разных нацио*нальностей, вероисповеданий, взглядов. Здесь всегда бурлила жизнь. На скамейках сидели все*знающие и всевидящие бабки, мужики играли в шахматы и нарды, молодежь возилась с техникой, шумели дети, собирали "бычки" и бутылки алка*ши. Тогда никому и в голову не приходила мысль, что в начале третьего тысячелетия все это превра*тится в руины, погибнут десятки и сотни людей, а на месте соседней железнодорожной школы оста*нутся одни воронки и строительный мусор.
Именно здесь я познакомился с угрюмым и беспощадным мужиком со странной фамилией Мавродис. Жил он в доме напротив, страстно лю*бил играть в нарды и был ужасно груб с соперни*ками. За это ему попадало от некоторых соседей, а вот другие предпочитали молчать. Дядя Миша не был подарком.
Некоторые вообще отказывались с ним играть, и он часто оставался без соперников. Однажды был именно такой случай и Мавродис вызвался научить меня премудростям нард. Я же любил по*наблюдать за другими, а сам в баталии никогда не вступал. Он шутя проиграл мне первый раз. Затем проиграл без большого удовольствия. Поняв, что играть я умею прилично, он ужасно разозлился и бросился в бой. Но еще и еще раз проиграл. Сос*тояние его было настолько отвратительным, что он впервые на моей памяти отказался играть и по*брел домой. Вслед раздался одобрительный гул.
Это остановило Мавродиса, и он вернулся к нашему столику.
— Вас, ингушей, я уважаю, — сказал он. — И для этого есть причина.
И он рассказал историю, которая произошла с ним в конце тысяча девятьсот сорок пятого года, когда Мавродис вернулся с войны.
- Я был молод, задирист, — рассказывал он. — Добавьте к этому мое желание выделиться досто*инством и отвагой. Кому-то, видимо, не понрави*лась моя нарывистость, мои суждения. И случи*лось то, что обычно в те годы случалось со многи*ми: на меня донесли в органы. И меня вызвали к офицеру Капустину, о жестокости которого в Грозном шли легенды.
—Ты кто? — спросил он меня в упор. — Знаю*щие люди говорят, что ты ингуш, а маскируешься под прибалта.
—Да нет, — говорю, — я и не ингуш, и не при*балт. Мои предки были греками.
—Греками, говоришь? — Капустин строго по*смотрел на меня. — А почему ты не в Греции? Там, говорят, все есть.
—Греков в России много, — говорю ему. — Их и в Москве достаточно, и на фронте я их встречал.
—Знаю, знаю, что вы герои, — сказал Капус*тин, - но донос надо проверить. Бдительность нужна — кругом враги.
—А я на доносы плюю, — говорю я ему. — На войне таких расстреливали. Давить доносчиков надо.
—Что? — взревел Капустин. — Ты собираешься давить наших сотрудников? Да ты хуже чеченца и ингуша.
Он резко схватил большую связку ключей, ле*жавших на столе. Я на них обратил внимание еще в самом начале нашего разговора. Капустин в бе*шенстве ударил меня в лицо кулаком, держа связ*ку ключей в вытянутой руке. Господи, что со мной было! Ключи поранили почти все мое лицо. Всюду была кровь. Я совершенно ничего не видел и мне показалось, что у меня вытекли оба глаза. Боль была неимоверной.
Изверга я уже не видел. Какие-то люди пота*щили меня в коридор, затем в какое-то здание и заперли в небольшой комнатушке. Там я пробыл четыре дня и четыре ночи без воды и пищи. За это время некоторые раны на моем лице начали зажи*вать, другие затянуло пленкой, глаза стали видеть.
Выпустил меня рыженький милиционер, пред*варительно прочитав инструкцию и намекнув на возможные последствия за лишние разговоры. Для пущей убедительности он дважды несильно ударил меня в живот нижней частью стопы. И я молчал. Под фашистскими пулями ходить при*вык, Берлин брал, а здесь испытал страх. И все во мне жила мысль: что было бы со мной, если бы на самом деле я был ингушом?