Сказки Замятина

[штабс-капитан Магас]

ПЕТР ПЕТРОВИЧ


Умнее Петра Петровича в целом свете нету: и все думает, и все думает, сопли распустит -- и думает.
А сопли у Петра Петровича -- лиловые, а происхождения Петр Петрович индейского. А жена у Петра Петровича -- клюшка Аннушка, рябенькая: другой месяц женаты.
И как вылупились из земли слепые еще головенки первых трав -- занасестилась Аннушка. Причесываться перестала, расшершавилась -- ходит и квохчет и охает, а Петр Петрович на одной ноге стоит и думает, думает: вот -- яйца, с рыженькими веснушками; а не нынче-завтра из них индюшата выйдут, желтые, как одуванчик, пуховые, как одуванчик.
-- Ну до чего интересно!
А рябенькая Аннушка -- свое бабье дело делает: в кошелке на яйцах сидит. Неделя, другая. Извелась Аннушка, не пьет -- не ест, с места не сходит.
Петру Петровичу не терпится.
-- Ну, как там у тебя?
Краснеет Аннушка:
-- Да теперь уж, поди, как следует. Только еще пушком не обросли. Еще недельку бы надо.
-- Ну-у: неделю! Так и не дождешься. Экие вы, бабы!
Умнее Петра Петровича в целом свете нету, и все думает, и все думает: на одну ногу станет -- и думает.
И решил Петр Петрович: бабы -- известно, рохли, копухи, чего на них глядеть, надо по-нашему, по-индейпетушиному.
Пришел к Аннушке -- один глаз прищурен: хитрый -- беда!
-- Поди-кось попей, Аннушка. В лоханке -- вода свежая, а я без тебя за яйцами пригляжу.
Ушла Аннушка пить, а Петр Петрович -- в кошелку: кок -- одно яйцо, кок -- другое, кок -- третье. Теплые индюшата, дышат, ей-богу! Обрадовался -- вот как, и ну их из скорлупы тянуть.
Вытянул -- а они страшные, голые, хлипкие, и самое, где задик, с отонком яичным срослись жилами, кровью. Отдирать стал -- кишки тянутся, назад совать в скорлупу -- назад не входят.
Отскочил Петр Петрович, побледнели сопли -- и глядит, клюв разиня: яйца разбитые, и свесились через край желтенькие головки на нестерпимо-длинных, тоненьких шеях. И уж еле дышут.
Захлопал крыльями Петр Петрович -- и скорей через забор, пока Аннушка не увидела. Бабы -- они ведь какие: беда с ними!
1916

Замятин Евгений Иванович

[штабс-капитан Магас]

ЭЛЕКТРИЧЕСТВО


У слесаря Галамея в поясницу вступило: мочи нет, одолел ревматизм этот самый окаянный. Галамей и то, и другое, и на пороге ему баба поясницу обухом секла, и мазево всякое -- ничего толку. Уж и за что взяться -- не знает.
А тут сосед какой-то возьми и накапай ему в мозги про электричество: одно-де тебе и осталось лекарство -- электричество от всех болезней может.
Утром чем свет Галамей взбодрился: одной рукой за поясницу, другою -- сапог натягивает.
-- Ты куда ж это ни свет ни заря? -- баба Галамеева спрашивает.
-- А электричеством, -- говорит, -- лечиться пойду. Одно мне только теперь и осталось.
-- Ой, батюшка, ты бы как полегче, дело-то такое -- умеючи надо. Ты бы сперва к доктору.
-- Дура-баба: а звонки электрические кто на почте наладил?
-- Ты-ы, батюшка...
-- Ну, то-то. И без доктора, мол-ка, управлюсь. У Галамея, брат, своя башка на плечах.
Взвалил проволоки медной круг -- и пошел. Посередь самой Тамбовской остановился, штаны расстегнул, проволокой себе пониже пояса обмотал, а на другом конце крючочек сделал -- и ждет. А рань еще, камни розовые, ставни закрыты, мальчишки в белых фартуках на головах корзины несут. И самый первый трамвай через мост гудит.
Услыхал Галамей, изловчился, накинул крючочек на самый трамвайный провод: ну-ка, господи благосло...
Ка-ак его шкрыкнет электричество это самое, заплясал, скрючило в три погибели -- и наземь свалился.
Ну, тут, конечно, шум, гам, кондуктора, пассажиры вы*скочили, оттащили Галамея. За доктором. Тер-тер, кой-как доктор оттер Галамея, открыл Галамей один глаз.
-- Ну, как? -- доктор спрашивает. -- Как чувствуете?
-- Ничего, -- говорит, -- не чувствую. Вылечился, слава тебе, господи.
И богу душу отдал.

[штабс-капитан Магас]

Г1алг1а1 бувц цу.

[штабс-капитан Магас]

Церковь Божия


Сказка

Порешил Иван церковь Богу поставить. Да такую - чтоб небу жарко, чертям
тошно стало, чтоб на весь мир про Иванову церковь слава пошла.
Ну, известно: церковь ставить - не избу рубить, денег надо порядочно.
Пошел промышлять денег на церковь Божию.
А уж дело к вечеру. Засел Иван в логу под мостом. Час, другой - затопали
копыта, катит тройка по мосту: купец проезжий.
Как высвистнет Иван Змей-Горынычем - лошади на дыбы, кучер - бряк оземь,
купец в тарантасе от страху - как лист осиновый.
Успокоил кучера - к купцу приступил Иван:
- Деньги давай.
Купец - ну клясться-божиться: какие деньги?
- Да ведь на церковь, дурак: церковь хочу построить. Давай.
Купец клянется-божится: "сам построю". А-а, сам? Ну-ка?
Развел Иван костер под кустом, осенил себя крестным знамением - и стал
купцу лучинкою пятки поджаривать. Не стерпел купец, открыл деньги: в правом
сапоге - сто тыщ, да в левом еще сто.
Бухнул Иван поклон земной:
- Слава тебе, Господи! Теперича будет церковь.
И костер землей закидал. А купец охнул, ноги к животу подвел - и кончился.
Ну что поделаешь: Бога для ведь.
Закопал Иван обоих, за упокой души помянул, а сам в город: каменщиков
нанимать, столяров, богомазов, золотильщиков. И на том самом месте, где
купец с кучером закопаны, вывел Иван церковь - выше Ивана Великого. Кресты в
облаках, маковки синие с звездами, колокола малиновые, всем церквам церковь.
Кликнул Иван клич: готова церковь Божия, все пожалуйте. Собралось народу
видимо-невидимо. Сам архиерей в золотой карете приехал, а попов - сорок, а
дьяков - сорок сороков. И только это службу начали - глядь, архиерей пальцем
Ивану вот так вот:
- Отчего, - говорит, - у тебя тут дух нехороший? Поди старушкам скажи: не
у себя, мол, они на лежанке, а в церкви Божией.
Пошел Иван, старушкам сказал, вышли старушки; нет опять пахнет! Архиерей
попам пальцем мигнул: заладили все сорок попов; что такое? - не помогает.
Архиерей - дьяконам: замахали дьякона в сорок сороков кадил: еще пуще дух
нехороший, не продохнуть, и уж явственно: не старушками - мертвой
человечиной пахнет, ну просто стоять невмочь. И из церкви народ, - дьякона
тишком, а попы задом: один архиерей на орлеце посреди церкви да Иван перед
ним - ни жив, ни мертв.
Поглядел архиерей на Ивана - насквозь, до самого дна - и ни слова ни
сказал, вышел.
И остался Иван сам-один в своей церкви: все ушли, не стерпели мертвого
духа.