ВАЙНАХСКИЕ НАРОДЫ ГРУЗИИ: ЭТНОПОЛИТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

[Ovod]

Эдуард Абрамян

16/05/07 г.

Бацбийцы

Бацбийцы (самоназвание "бацав", "бацбо-нах"), или цова-тушины, как их называют грузины, являются одним из древних этносов, принадлежавших к народам нахской языковой группы. Испокон веков они проживали в горном регионе исторической Тушетии.


Бацбийцы являются частью вайнахского социума и представляют один из 135 его тейпов. (1) До XVIII в., т.е. до времени выхода на равнину, вайнахские союзы занимали горную часть исторической Чечни, которая именовалась Ичкерия. Они в основном переселялись отдельными тейпами. (2) Подобное произошло и с предками бацбийцев, которые начали переселяться еще с XI века по причине малоземелья и густонаселенности горных районов, а также из-за гонений со стороны аварцев. Хронологически этот процесс определить трудно, однако известно, что в Тушетии уже в XVI в. были известны Батцкие гребни, которые сопоставляются с областью поселения бацбийцев. Вполне возможно, что этот топоним имеет древнее происхождение, и горные вайнахские племена переселялись к своим сородичам. Сородичами вайнахских новых поселенцев были иные нахские общества, которые проживали неподалеку от древних Албанских Ворот Кавказа и часто попадали в поле зрения многих античных и средневековых путешественников, картографов и историков. Ареал обитания древних бацбийцев включал в себя основную часть исторической Тушетии, которая на сегодняшний день охватывает северную (горную) часть региона Мцхета-Мтианети и Ахметинский район региона Кахетия, ныне входящие в состав Республики Грузия. В римских исторических сочинениях бацбийцев называют "бубегенами", персидские же историки называют их "бибранами", в известном труде Анании Ширакаци (средневековый армянский географ) "Армянская география", бацбийцы отожествляются с "цховами" - одним из горных племен "Верхнего Кавказа".(3) В древний и средневековый период бацбийцы проживали в горной Тушетии (в южной Ичкерии), и лишь с XIII века из-за малоземелья начали постепенно мигрировать к югу, т.е. спускаться с гор в равнинные территории. Первоначально часть переселившихся бацбийцев проживала в Пирикительской Тушетии, затем они поселились в Цовской Тушетии. Неподалеку от ареала обитания бацбийцев и их соплеменников чеченцев-кистинцев на протяжении всей истории проживали картвелоязычные племена хевсуров, тушин и пшавов.


Пшавы и хевсуры являются субэтносами грузинского народа. Они православные, говорят на близких грузинскому языку картвельских наречиях, тогда как тушины являются смесью картвельских племен и вайнахов, обитающих в этих краях с древних времен. Тушины говорят также на картвельском диалекте, но в их языке имеется большой запас нахских слов. Традиции тушин практически не отличаются от вайнахских, а по своим антропологическим характеристикам эта народность ближе к чеченцам и ингушам, чем к грузинам. Кроме того, некоторое количество тушин имеет цунтинское происхождение (то есть являются потомками выходцев из нынешнего Цунтинского района Дагестана, издревле населенного народами, родственными аварцам). В советской историографии существовало мнение, что тушины в большинстве своем являются огрузинившимися бацбийцами и другими вайнахскими племенами, что и оправдывает их тесные связи с вайнахами, общность традиций и смешанный тип языка.


В средневековый период бацбийское население региона имело свое самоуправление до того момента, когда в XVI веке регион был захвачен грузинским Кахетинским царством. После этого грузинская церковь вела борьбу против горцев-мусульман региона и оставшихся язычников. Православизация, а в результате и грузинизация проводилась жестоко. Согласно российским и грузинским источникам, бацбийцы до 1820-1830 гг. проживали в 5 селениях, из которых 4 были расположены в долине Цовата (Цовская Тушетия). К началу XX-го века ареал обитания бацбийцев сузился.


Грузинизация усилилась после 1917 года......

http://www.mitq.org/print/?l=rus&dir=2&news=73

[dt52]

Грузины состоят из следующих этнических групп:
аджарцы
гурийцы
имеретины
ингилойцы
картлийцы
кахетинцы
лазы
лечхумцы
месхетинцы
мегрелы
мохевцы
мтиулы
пшавы
сваны
рачвельцы
тушинцы
хевсуры
-----------
подробней тут http://www.nukri.org/index.php?name=...кребсти грузина найдешь наха, по аналогии русского и татарина )))
Одним словом братья.))

[Ovod]

В этой теме будет не лищним творчество неизвестного для меня до недавних пор писателя ИВАНА ДАВИДОВИЧА ЦИСКАРОВА(1821-1907) . Серия его рассказов даёт много ответов на интересующие нас вопросы.

[Ovod]

Тушетия. Если люди и будут отказываться от родства, то куда денем родство башен вейнахов?

[штабс-капитан Магас]

Красота!!!!!!!!!!!!

[dt52]

В этой теме будет не лищним творчество неизвестного для меня до недавних пор писателя ИВАНА ДАВИДОВИЧА ЦИСКАРОВА(1821-1907) . Серия его рассказов даёт много ответов на интересующие нас вопросы.

Есть электронный вариант?

[Ovod]

Есть электронный вариант?

Я прочитал о нём у Яндиева Муссы, в его книге, где Мусса пишет что Цискаров является потомком ингушей.

В Грузии Цискарашвили, Цискаридзе, Цицианов и другие ведут свое происхождение из Эбана, основанного Уобосом. По¬следнего предания называют то хазарским принцем, то наследником армянского царя32 и т. д.Потомками Циска следует считать Цискарова Ивана Давидовича (1821-1907) и его двоюродного брата Цискарова Василия Иосифовича (1815-1837), публиковавших в выходивших в первой половине XIX в.33 печатных изданиях края свои материалы о тушинах Цовского общества Грузии. Цовцы, как утверждал И. Д. Цискаров, свое начало берут из горной Ингушетии

Меня это заинтересовало очень я я нашёл один его рассказ, который у меня сохранился, который скидываю сюда. Здесь в рассказе приводится ингушская речь.


ЛОЗЫ ЛЮБВИ


Между обществами горных чеченцев, или кистин, в настоящее время пользуется особенною известностью, как по происхождению, храбрости и богатству, так и по власти наиба, данной ему главою непокорных горцев Шамилем, Алдам, по фамилии Ашак-Гар. Место его жительства в Чантетском обществе, в селении Цаматы.

Еще недавно почти все кистинские общества были в мире с тушинами, но с появлением Шамиля возгорелась между ними кровавая вражда. До этого же времени они были в тесной дружбе и даже имели между собою родственные связи.

Отец Алдама, Ашак, был преданнейший дот-тагIа, т.е. кунак или друг с моим дедом. Такая дружба между горцами считается одною из священнейших добродетелей и заключается так: один из дружащихся кладет серебро в чашу с каким-либо напитком; из чаши поочередно трижды пьют дружащиеся, после чего опущенное в чашу серебро кладет себе в рот тот, в чью чашу оно было положено. Обряд оканчивается взаимным угощением, уверением в искренней дружбе, проклятиями тому, кто ей изменит, и соблюдается так строго, что даже в пылу кровавой схватки горец, завидев своего друга, отводит ружье и стреляет в сторону. После этого можно себе вообразить, чего горец не сделает для друга!

Когда дед мой в сражении под селением Ху-ланты был ранен, Ашак, узнав о том, взял лучшего в Кистетии врача и явился в Тушетию. Это удивило деда, потому что они при последней разлуке поссорились, и после высказанных ими взаимных упреков дед мой уже не надеялся на возобновление между им и Ашаком прежних дружеских связей.

- Разве так легко забываются обиды, Ашак? - спросил мой дед, встретив старого друга.

- Обиды забываются для одних друзей, и всегда очень скоро; но для других они переходят к потомству, - сказал с чувством кистин. - Я - святой исполнитель наших обычаев, - прибавил он с усмешкой.

Ашак-Гаревы не раз поговаривали: тхо гуржи али бу (мы происходим от грузинских царей), но никто не обращал на них внимания. Недавно в разговоре с одним из любителей армянской истории я узнал, что какие-то из армянской царской фамилии Ашакиянцев, во время политических смут в бывшем армянском царстве, бежали и скрывались в горах Кавказа, взяв с собою бумаги и царские документы о своем происхождении. Я вспомнил об Ашак-Гаревых...

Любопытство заставило меня, по приезде на родину, т.е. в горную Тушетию, послать шаройского кистина Махам-Хана к давнишнему другу нашего дома, Алдаму, изъявить ему мою дружбу* и узнать, есть ли у него действительно какие-нибудь документы о своем происхождении. А если есть, то уверить его, что они у нас важны, и посоветовать ему покориться русскому правительству, которое, конечно, не откажет вновь представить ему утраченные права.

Махам-Хан, отправившись в Кистетию, возвратился оттуда дней через пять. Алдам принял его очень ласково, был весьма рад известиям обо мне, сказал, что документы, писанные, как он полагает, на грузинском языке, точно имеются у него, но зарыты в землю из опасения, чтобы Шамиль не отнял их у него и не истребил, а его самого не предал бы за это наказанию. Шамиль даже знает об этом понаслышке, и находится на счет него в некотором сомнении. При этом Алдам просил меня назначить на границе секретное с ним свидание, где он мог бы показать мне свои документы и короче воспользоваться моими советами.

Разговор мой с Махам-Ханом был продолжителен. Я выпытал у него любопытные сведения относительно управления Шамиля и мнений о нем непокорных нам горцев, и убедился, что власть изувера слишком шатка в Дагестане, в особенности в Кистетии, где ожидают только появления русского оружия, чтобы изъявить покорность.

- Ну, какие еще новости в Цаматах? - спросил я Махам-Хана, заметив, что словоохотливый кистин расположен говорить со мною.

- Новость еще та, - отвечал он, - что старший сын Алдама, Мачи, получил наибства в кистинских обществах Дичины и Терело, а единственная дочь его, прелестная Ламзура, выбрав себе по сердцу жениха, произнесла клятву перед Лозами любви.

- Лозы любви!.. Что это такое? У вас, кажется, есть об этом какое-то предание? Если знаешь, то расскажи, Махам-Хан.

Суровый и важный кистин погладил свою бороду и продолжал:

- Да, предание это известно каждому у нас в Кистетии... На всяком пиршестве у нас поют про несчастную любовь Омара-Али и Газело...

И Махам-Хан передал мне об этом почти следующее:

Газело была дочь богатого дичинского старшины. В детстве лишившись отца, она была воспитана матерью, нежно ее любившею. Все. видевшие ее. говорили, что она рождена под счастливой звездою, что такой красавицы еще не бывало в нашем краю. И точно, одно только описание красавиц в наших сказках могло уподобиться прелестям Газело! Она была еще ребенком, а молодые женихи и богатые урбеты за Газело уже докучали ее матери*. Но мать, любившая свою дочь, единственную отраду своей старости, предпочитала ее сердечное счастье всякому богатству в мире.

Сердце же Газело оставалось чуждо любви, пока ей не минуло шестнадцати лет. В эти годы, слишком уже достаточные для полного развития пламенной кистинки, ее стали посещать чувства совершенно новые, непонятные и безотчетные, которых она пугалась как страшных сновидений. Но утешаемая ласками матери, она стала уже привыкать к ним, вникать в их причины и, после недолгих рассуждений, нашла, что чувства эти стали волновать ее девственную грудь с тех пор, как к богатым стадам овец, пасущимся в их соседних горах, приехал хозяин их, молодой и красивый цаматинец, который., проездом через их селение, гостил у ее матери. Она с первого свидания полюбила дорогого гостя и не забыла даже его имени: его звали Омар-Али... Она вспоминала разговор его с ее матерью о походе против русских в Чечню, где был убит ее отец.

«Быть таким еще молодым и уже таким славным воином! -думала она. - На белом и гордом его челе виден шрам от шашки гяуров, его черные глаза горят огнем и кажется вызывают соперников на бой, а красавиц на любовь... Чего бы бояться под его защитой! Его тонкий и гибкий стан, опоясанный серебряным поясом, чудно рисуется на лихом вороном коне; оружие его блестит серебром и золотом... Не насмотрелась бы на него! Ах, если бы он был мой! Но где он теперь? Давно уже я его не видела, да и увижу ли когда-нибудь...»

В это самое мгновение, за ущельем, на противоположной горе раздался величественно-протяжный ружейный выстрел; серый дым поднялся столбом к ярко рассыпавшимся лучам солнца. От места выстрела с шумом покатилось по скале что-то черное и остановилось внизу, на площадке, где паслось стадо овец. Когда облачко дыма рассеялось, взор девушки, смотревшей со вниманием на эту сцену, различил человека с ружьем, медленно спускавшегося по скале.

- Если бы это был Омар-Али! - сказала про себя оживившаяся девушка и глаза ее блеснули надеждой.

Она не ошиблась... Это был действительно Омар-Али. Поручив пастуху надзор за стадом, он охотился в горах за дичью и покатившийся со скалы тур был застрелен из его меткой винтовки. Он искал в охоте развлечения от любви, с недавних пор томившей его сердце. Он также любил, и любил прекрасную Газело. Но любовь эта не была обыкновенная. Она была сильна, как душа горца, пламенна, как кровь его, неизменна, как упрямый нрав его. Это было одно из тех чувств, которые рушат и истребляют все преграды. Оно возникло, так же как и любовь Газело, внезапно, после первой встречи с милой девушкой. Но Омар-Али еще не имел свидания с Газело. Он успел только в немногих отрывистых словах и исступленных выражениях передать свои чувства одной родственнице своей, соседке Газело, и просил как можно скорее совершить обряд сватовства по обычаю страны; а сам бежал в горы, боясь не вынести отказа. Но мог ли он бежать далеко, чтобы не дышать воздухом хотя одного ущелья с нею, не слышать шума одного горного водопада, или не пробуждать иногда ее внимания отдаленными выстрелами из своей знаменитой винтовки? Он только перешел ущелье и с противоположной горы, обращая взоры к аулу, где жила Газело, ожидал, скоро ли долетит до него, условленная весть об успехе сватовства. Часто в этом мучительном ожидании размышлял он таким образом:

- Был ли я до сих пор безумцем, что искал счастья далеко от родины, в метких выстрелах винтовки, в неотразимых ударах шашки, тз скачке быстроногого коня, и радовался, когда горская молодежь приветствовала меня громкими похвалами, как победителя гяуров? Тогда я, в восторге славы, воображал себя властелином всего окружавшего меня. Или, может быть, я безумствую теперь, когда думаю, что нашел свое счастье в ближнем ауле, в прекрасной молодой кистинке, которая покорила меня, стала моею властительницей, и я готов исполнить все, чего бы она ни пожелала, лишь бы только она стала моею и неразлучно оставалась со мною! Нет, теперь я не безумствую! Всякий властен располагать собою! Я также! Настоящее рабство, пусть даже позор, - если любовь мою кто-нибудь осмелится назвать позором, - пусть рабство мое дороже для меня прежней славы и власти! Пусть меня отринет весь свет, но пусть только примет Газело! В горах Кавказа много скал, недоступных человеку: туда проложу я тропинку, там выстрою себе саклю, дичь окрестных лесов поддержит в довольстве жизнь мою с Газело, и горе тому, кто осмелится потревожить наше уединение! Нет, судьба не будет ко мне безжалостна; ни Газело, ни люди не будут жестоки. Они поймут мою любовь, Я исполню все людские условия и обряды; буду братом и другом каждого; пусть все родные и родственники благословят союз наш; в мечети нашей пусть раздастся правоверный голос муллы с молитвою о нас Аллаху. Тогда-то я буду истинно полезным членом нашего общества, украшением своей фамилии и достойным сыном моих отцов, всегда славившихся в Кистетии. Но когда же настанет это время, милая моя Газело!? Когда, обняв твой стройный стан, смотря на прекрасное лицо твое и прижав к груди своей твою нежную руку, белую, как кусок горного снега, скажу я с уверенностью, теперь ты моя! Если же все это сбудется, и если тогда я не умру от избытка счастья и любви - тогда я бессмертен!


II


Однажды, посреди таких мечтаний, Омар-Али был развлечен шумом камней, скатившихся с ближней скалы. Он взглянул в ту сторону и заметил огромное стадо туров, спускавшееся в долину. Он долго смотрел, как самки турицы шли впереди, жуя сочную траву; как вслед за ними молодые турята, с острыми на головках шпильками вместо рогов, играли при утренних лучах солнца, бегали друг за дружкой, становились на задние ножки, вертелись и кувыркались, прядя резвыми ушами; как позади них следовали самцы-великаны, то важные и тяжелые как буйволы, то игривые и быстрые как серны. Необыкновенная сила этих животных выказывалась уже в том, что они легко носили на голове огромные и тяжеловесные рога свои и так проворно, так искусно управляли ими, прыгая по крутизнам или опираясь и задевая ими за скалы. Нередко на одних рогах висели они над безднами. Но всего занимательнее было для Омара-Али видеть, как эти огромные животные, в разгуле дикой свободы, заводили между собой жестокую борьбу. Сначала они расходились попарно, медленно отодвигались назад на некоторое расстояние, потом важно сходились, ускоряя бег по мере приближения друг к другу, и наконец с такой быстротой и силой ударялись рогами, что невольно отскакивали друг от друга на несколько шагов назад. Будь это на краю пропасти, они погибли бы в ней, что, впрочем, нередко и случается в горах.

Остановив взгляд на двух боровшихся турах, Омар-Али с неудовольствием видел, как один из них, посильнее, побеждал слабого, который начинал уже изнемогать под тяжкими ударами могучего соперника. Чувство участия к слабому и какая-то гордость против гордого, овладели молодым сердцем кистина. Он привстал и прицелился в животное, но в тоже время, как суеверный горец, сказал про себя:

- Да будет этот выстрел во имя прекрасной Газело: если я попаду в тура, то Газело будет моею.

Выстрел грянул. Огромный тур, пораженный пулею в грудь, покатился с полугоры и грохнулся посреди испуганного стада овец Омара-Али. Пастух его подошел к подстреленному животному и стал снимать с него шкуру.

Омар-Али сел на траву и опять стал смотреть в аул, где, как дорогой жемчуг, скрывалась его возлюбленная, а с нею вместе и счастье...

- Со валар сен Газело аджане цо аджанах (Пусть умру, если Газело не смотрела на это), - подумал Омар-Али.

Газело не только смотрела на подвиг охотника, но даже плакала о нем, сидя за рукоделием у порога дома, когда мать подошла к ней и сказала:

- Дай Бог, чтобы это не было предвестием будущего несчастья для тебя или для твоего жениха, как говорят у нас старухи, дорогая моя Газело! Всякий раз, когда я узнаю что-нибудь о твоем замужестве и намерена о том поговорить с тобою, всегда застаю я тебя грустною или плачущею, как теперь. Не я ли стараюсь угождать тебе, исполнять твои желания, лелеять тебя? А ты все как будто чем-то недовольна или о чем-то тоскуешь.

- Из ма алал, се едзин нана! (Не говори этого, моя милая матушка), - сказала растроганная девушка. - Я от тебя ничего не скрывала... А теперь я была тронута только тем, что вот на той горе какой-то стрелок, кажется, убил черноглазого тура, который, может быть, оставил маленьких детей... Бедные!

- Полно, полно, сен ioх! (моя дочка). Вот я сейчас развеселю тебя. Ты мне сама как-то раз говорила о молодом цаматинце Омаре-Али... Он присылал ко мне свою родственницу сватать тебя. Подумай, милая: я отказывала многим достойным женихам единственно из одной любви к тебе, потому что ты отвергала любовь их. Но не забудь, что недавно был обнародован приказ имама (ангела) Шамиля и что по этому приказу, если девушки свыше шестнадцати лет в продолжение одной недели не выйдут замуж, то они будут посажены в яму, а потом отданы первому, кто захочет на них жениться. Недельный этот срок уже кончился, а прекрасный Омар-Али здесь, недалеко, и ждет от меня ответа.

В неожиданном восторге Газело готова была броситься на шею доброй матери и расцеловать ее.

- Да это не он ли, не сам ли Омар-Али едет к нам, - продолжала старуха, взглянув на дорогу, ведущую в их селение. - Вон, взгляни: сюда приближаются два всадника, они своротили к нашему дому.

- Между ними нет Омара-Али, - отвечала девушка, взглянув с живостью на путников. - Эти люди никогда у нас не бывали. Какие у них грозные лица!

- Ах, это турахи! (рассыльные Шамиля) - сказала мать, побледнев от беспокойства.

- Турахи! Яма! - вскрикнула дочь с ужасом и побежала домой.

Но турахи уже успели рассмотреть чудную красоту девушки.

- Не она ли это? - тихо сказал один из них другому. - Какая чудная красавица!

- Эта самая, - отвечал тот, - я видел ее прежде, но теперь едва узнал: так она похорошела.

- Прелесть! - воскликнули оба.

- Маршол да, ва тха нана! (Эй, здравствуй наша мать!) - сказали приезжие, слезая с коней и обращаясь к матери Газело.

- Дух вахал! (Живите долго!) Зачем, позвольте узнать, заехали в нашу деревню?

- Никто из нарушителей святой воли имама не избегает наказания, - отвечали турахи. - Был назначен недельный срок, в который все дагестанские девушки, достигшие шестнадцати лет, должны были выйти замуж: все повиновались этому приказанию. Только твоя дочь, подражая монахиням в Гюрджистане (в Грузии), на семнадцатом году не думает о замужестве. Это дошло до сведения самого имама и он, подозревая, что в этом явном неповиновении должно скрываться что-нибудь вредное его власти, повелел нам взять ее и доставить к нему. День клонится к вечеру, а нам предстоит дальний путь. Просим и требуем, нимало не медля, вывести к нам свою дочь.

- Каша бихка шу, шун имам (Чтоб вам провалиться с вашим имамом), - послышался отчаянный голос из дома.

- Это не дочь ли твоя вздумала бранить нас? - спросили турахи. - Да и сама ты, как видно, намерена защищать преступную дочь. Так уж не прогневайся, мы сами отыщем и возьмем ее.

- Будьте справедливы к безвинным, - говорила плачущая старуха. - Дочь моя уже обручена с Омаром-Али. Завтра же она выйдет за него, а срок приказания имама кончился только сегодня... Вай, вай! Я уверена, что ни Шамиль, ни наибы его не давали вам такого приказания! Я несчастная!.. Муллы нашего и никого другого нет теперь дома! Дочь моя погибнет, попавшись в руки этим извергам! - вскричала она, когда турахи, не слушая слов ее, вошли в дом и стали искать девушку.

- Ну, Ибрагим, - тихо сказал один турах другому, - не забудь только обещания подарить мне твоего серого жеребца, а за успех я ручаюсь тебе. Когда мы поведем девушку, ты предложи ей свою руку, скажи, что ты бек, уздень или что угодно, скажи, что она будет жить с тобою лучше, чем в раю Магоммета... А я предложу ей свободу, если она согласится... Они, горские женщины, легко всему верят и, испуганные, не отказываются...

- За такого ангела, Махмуд, - отвечал другой, - не только лошадь, но и жизнь и душу готов я отдать. Прошу повторить также обещание насчет успеха! - прибавил горец с нетерпением.


III


Полная и светлая луна сияла на безоблачном пространстве темно-голубого неба, вокруг нее мелькали спутницы ночной царицы, звезды, как лики ангелов, смотрящих на землю и беседующих с людьми на языке, им не понятном. Может быть, они передавали людям благие мысли Предвечного... Но зло еще не переставало царствовать на земле.

Пастух Омара-Али, Сурхай, сидел у огня и готовил вкусный ужин из турьего мяса. Стадо овец отдыхало вблизи.

- Уж не рано, - ворчал он про себя, - ужин готов, а его нет как нет. Или стал он жертвою своего сумасшествия, которое я с недавних пор в нем замечаю? Как будто сам илбиз (дьявол) носит его на спине! Не разбирает ни дня, ни ночи, ни скал, ни пропастей!

- Са воша! (Мой брат!) Не знаешь ли, где здесь Омар-Али? - произнес нежный женский голос, прерывая ворчанье пастуха.

Сурхай быстро оглянулся и увидел за собой незнакомую девушку. Опомнившись от удивления, он отвечал:

- Я пастух Омара-Али, он скоро придет. Не хочешь ли подойти к огню, са яшо (моя сестра)?

- Если ты кистин, то ты чтишь наши священные обычаи, ты назвал меня сестрою, и я тебе доверяюсь.

Сказав это, девушка села у огня Пастух, взглянув при свете огня на незнакомую гостью, до того был поражен чудной ее красотою, что уже не слышал ее вопросов об Омаре-Али. Он сидел, как очарованный. Сердце его вспыхнуло незнакомым чувством, которого он не умел бы и назвать. Он терялся и исчезал как будто в каких-то высоких облаках. Сначала ему вообразилось, что прилетевший от Бога ангел возносит его на небо, и сладко было ему повиноваться этому путеводителю! Но вскоре у него постепенно стали проясняться глаза. Он заметил на лице своего ангела-путеводителя земные чувства, выражавшиеся слезами, и вслед за тем в нем самом вдруг закипели все прежние, человеческие, чувства и страсти. Пастух увидел перед собою беззащитную, плачущую девушку...

Встретившись с пастухом Омара-Али Газело (это была она) очень обрадовалась. Надежда на скорое свидание с любезным выразилась радостною улыбкой на лице ее, и в эту минуту она действительно казалась подобием ангела. Но видя, что пастух на все се вопросы не отвечает, а только смотрит ей в лицо, остановив на нем неподвижный взгляд, девушка смутилась и еще сильнее заплакала.

- Деле, Деле! (Боже, Боже!) - только произнесла она, - дай мне хоть однажды еще в жизни встретиться с Омаром-Али, а потом умереть!

- Ты плачешь, красавица? Родственниц Омара-Али я всех знаю, ты не из числа их. Но в последнее время Омар-Али часто мечтает во сне и наяву о какой-то Газело. Не твое ли это имя?

- Это имя, - отвечала, вздыхая, девушка, - точно принадлежало мне, но я его потеряла вместе с покинутой матерью и отцовским домом. Их-то теперь ищу я... Омар-Али может помочь мне в этом, но его, к несчастью, нет здесь.

- Я вижу, что тебя постигло большое несчастье, моя милая Газело. Но разве Омар-Али не такой же человек, как я? Он, наглый, заставил тебя, такого ангела, прибегнуть к нему с просьбою, зная твою нужду, а я сам прошу позволения помочь тебе в настоящем обстоятельстве и служить тебе всегда, постоянно. Быть может, ты надеешься на Омара-Али, так узнай же, он так низок, что обманывает тебя и никогда на тебе не женится. Он уже обручен с другою девушкой в Цаматах. Но я принимаю в тебе участие и искренно жалею тебя. Позволь же предложить тебе любовь, какую не только Омар-Али, но никто другой на свете не в состоянии чувствовать к тебе. Отвечай на мою любовь, и мы будем счастливы! Клянусь Богом и прахом моих родителей, что силы любви моей к тебе ты и вообразить не можешь! А Омар-Али? Это негодяй, изверг... Он расточает все, что приобрел его отец. Не таков я! Я сам приобретаю себе состояние и оно обеспечит нас с тобою. Отвечай же скорее, моя милая! Не правда ли, ты согласна? Я это предвидел....О, как я счастлив!

И Сурхай встал с своего места, чтобы обнять прекрасную Газело.

- Пастух Омара-Али! - с негодованием воскликнула девушка, - ты скорее коснешься трупа моего (она показала острый кинжал, скрытый под рукою), чем завладеешь живою! Пусть я буду несчастна и бедна, но бесчестною не буду никогда. А ты, будешь ли ты достоин называться мужчиною, если дерзнешь покуситься на честь девушки, которую сам же назвал сестрою? В любви моей к Омару-Али я неизменна. Пусть он, если хочет, разлюбит меня, но я разлюбить не могу и изменять ему не хочу. Еще раз заклинаю тебя Богом, если можешь, доставь мне случай видеть Омара-Али.

После этих слов Газело, произнесенных ею с решимостью, страшно было посмотреть на лицо Сурхая. Оно выражало попеременно то стыд, то отчаяние, то любовь, то месть. Потупленная голова, пылающее лицо, сверкающие глаза и тяжелое дыхание доказывали, что он изнемогал от сильной борьбы с самим собою.

- Хорошо, - сказал он наконец, затаив в себе все порывы чувств и стараясь показать вид раскаяния. - Будь спокойна, Газело, но я жалею тебя! Любовь твоя к Омару-Али будет гибельна. Чтобы не заметил тебя у огня тушинский белад* Шете*, который нередко бродит в этих горах и нападает на наших пастухов, поди, садись вон там у родника, а я схожу за Омаром-Али...

- Так и злые люди имеют чувство сострадания к несчастным! - подумала простодушная девушка и, повинуясь пастуху, села близ указанного родника.

Прошло полчаса, и Омар-Али пришел. Он был забрызган кровью, одежда на нем была изодрана.

- Я, кажется, очень опоздал, - сказал он пастуху своему, отдавая ему свое ружье и не чувствуя близкого присутствия Газело. - Но не без причины опоздал я: я застрелил за горою оленя, а сам погнался за другими, но не догнал, потому что они скрылись в лесу. Когда я возвратился к убитому оленю, там уже распоряжался, как собственною добычею, огромный барс. Заметив мое приближение, он не обратил на то внимания, а спокойно продолжал раздирать труп оленя, чтобы вынуть из него сердце и полакомиться любимым куском. Досада взяла меня. Мне захотелось, чтобы барс поплатился пестрою шкурой за чужой завтрак. Я выстрелил, но пуля попала барсу в живот. Он только пуще разъярился и кинулся на меня. Пока я успел шашкой рассечь ему лоб, он уже оцарапал меня своими когтями. Ночь настигла меня. Завтра мы вместе с тобою пойдем туда. Однако ж, как мне жарко! Сурхай, принеси мне из родника свежей воды.

- Тебе ли я говорю? - повторил Омар-Али сердито, видя, что пастух не обратил на него внимания. - Да что ты там бормочешь! Ты болен или сердит? Впрочем, вашему чертову племени* сроден такой нрав. Подлая душа! Принеси же скорее воды!

- Хоть крови твоей Газело, - тихо сказал пастух, уходя за водою.

- Что?

- Принесу.

- Как бы я хотел, - со вздохом сказал молодой Омар-Али, ложась у огня, - встретить теперь человека с прямою душой и откровенным нравом! Я доверил бы ему не только все, чем владею, но даже и любовь свою, и сейчас же отправил бы его узнать, что сделалось с моей Газело. Любит ли она меня или нет? А эта маист-ская собака не пойдет никуда! Ей даже лень сходить за несколько шагов за водою. Собака - и та гораздо лучше: она верна, она любит «Тех, кто ее кормит, а пастух мой, чем больше я ему угождаю, тем больше на меня злится. Видно уж Бог так создал свет, что если бы не было злых людей, не было бы и добрых...

Невдалеке показался Сурхай, но он возвращался без всякой ноши.

- Верно иссяк наш родник? - спросил Омар-Али. - Или ты с досады разбил кувшин?

- Хуже, чем иссяк, - отвечал пастух с испуганным видом. - Им завладел злой дух, того и смотри, что и нас заберет он, если не уйдем поскорее отсюда. Он отнял у меня кувшин и чуть было не задушил меня самого...

- Тобой он уж давно завладел, это я знаю... Посмотрим, как-то он сладит со мною! - в негодовании сказал Омар-Али, схватил ружье и сам побежал к источнику.

У родника Омар-Али заметил чернеющуюся фигуру.

- Кто ты? Зачем ты сидишь у моего родника? - громко закричал Омар-Али. - Если зверь, то удались отсюда, если человек - отвечали!

Ответа не было.

- Отвечай, повторяю, или я выстрелю!

И молодой кистин спустил курок. Раздался выстрел, но в то же мгновение нежный женский голос, пронзивший душу Омара-Али, долетел до

его слуха... Из груди кистина тоже вырвался звук - звук отчаяния, он угадал совершившееся...

Словно раненый барс, кинулся он к несчастной жертве и принял в свои объятия умирающую Газело. Пуля пронзила грудь девушки. В сильном борении жизни со смертью умирающая смогла еще произнести слабым голосом:

- Омар-Али! Я сама желала умереть, еще раз увидев тебя. Любовь моя к тебе не прекратится и после смерти!

И холодная рука ее упала на грудь отчаянного юноши.

- Она умерла! - произнес он, оторвав свои пылающие губы от охладевшего лица Газело, - но Бог, создавший любовь, верно не захочет, чтобы любящие покидали друг друга... Газело! Мы не расстанемся!

И схватив труп умершей девушки, Омар-Али положил его у огня.

В это самое время невдалеке сверкнула ружейная вспышка. Омар-Али заметил ее и узнал пастуха Сурхая, намеревавшегося довершить свой замысел.

Омар-Али бросился на злодея, который после осечки ружья схватился было за кинжал.

- Ты не достигнешь своей цели! - воскликнул Омар-Али. - Злые духи тебе изменили! Ты готовил своей душе хоронить на том свете рабов и прислужниц, но знай, что ты и там останешься таким же рабом, каким был здесь. А я... Я никогда так сладко не упивался мщением, как теперь. Я мщу за кровь Газело и за мою собственную... Небо и земля, горы и леса, будьте свидетелями справедливой казни преступника! Газело! Души наши искуплены: душа нашего убийцы в нашей власти*

С этими словами Омар-Али поверг своего противника на землю и широким кинжалом заколол его.

- Остается еще один земной расчет, - продолжал он, - надобно совершить надгробную поминку по нас обоих. Овцы у меня в изобилии.

И он зарезал до двенадцати лучших баранов.

- Теперь я кончил, - прибавил он, становясь на колени перед трупом Газело. - Но я не сделал ничего, достойного тебя! У меня остается еще жизнь и я жертвую ею в память о душе твоей!

И, поставив рукоять кинжала на грудь Газело, Омар-Али так сильно ринулся на острие его, что длинный кинжал, пронзив сердце кистина, прошел насквозь, до самой спины...

На берегу Аргуна, у подошвы гор, среди величественных снегов открывается взору путника прекрасная поляна, покрытая роскошною зеленью трав и пестрыми цветами. Там, у развалин старинной мечети, собралось из окрестных селений множество народа. Но кистины собрались не для обычного празднества у своей святыни. На лице каждого была написана глубокая печаль.

Народ совершал надгробный обряд. На земле лежали рядом два богато одетых трупа, вблизи была вырыта для них широкая могила и мулла унылым, протяжным голосом читал над умершими отходную молитву.

Омар-Али и Газело (это были их трупы), лежали в том самом положении, в каком были найдены накануне: в объятиях друг у друга. По румянцу и улыбке, которых не успела сорвать с их лиц быстрая кончина, можно было подумать, что эта молодая чета только что уснула на брачном ложе.

Но когда мулла окончил молитву и несчастные жертвы были опущены в могилу, всеобщий плач и вопль распространился в толпе присутствующих. Родные и родственники умерших приходили в отчаяние и, по обычаю своему, били себя в грудь и раздирали ногтями свои лица.

- Такого печального происшествия еще не бывало в нашей стороне, - говорили старики.

- Правда ли, - спросил один, - что и мать Газело утопилась в Аргуне?

- Правда, - отвечал другой, - да и зачем было ей жить?

А турах Махмуд с самозванцем Ибрагимом, бывшие причиной несчастного происшествия, попались в руки правосудия: имам Шамиль приказал отрубить им головы.

- А тело пастуха Сурхая?

- Тела его не приняла земля, как Аллах не примет и души его. Поутру мы нашли его кости, изглоданные зверьми...

Прошло несколько лет после трагической смерти двух кистинских любовников. По какому-то странному случаю, на могиле их выросли две виноградные лозы, одна от другой на расстоянии в человеческий рост. Поднявшись на ближнее дерево, они сплелись друг с другом, словно обнявшиеся и лежащие под ними Омар-Али и Газело. Появление странно переплетающихся лоз народ приписал чудному действию Промысла Божия и освятил это место всеобщим уважением. И теперь все новобрачные в Кисте-тии, по окончании свадебных обрядов, считают за непременный долг приходить на священную могилу и перед Лозами Любви произносить обеты взаимной верности.


(Альманах «Зурна», Тифлис, 1846 год, стр. 155-174)

ИВАН ДАВИДОВИЧ ЦИСКАРОВ
(1821-1907

[Фотя]

Омар-Али и Газело-Ромео и Джульетта Кавказа.

[Kobuletely]

Грузины состоят из следующих этнических групп:
аджарцы
гурийцы
имеретины
ингилойцы
картлийцы
кахетинцы
лазы
мегрелы
сваны
рачвельцы

Очень глупо их сюда включать(ДТ это не вам).
Я еще могу понять хоть как-то,что
месхетинцы
мохевцы
мтиулы
пшавы
сваны
тушинцы
хевсуры

-это смесь грузинских и других народов,но чтобы

аджарцы (Я САМ АДЖАРЕЦ)
гурийцы
имеретины
ингилойцы
картлийцы
кахетинцы
лазы
лечхумцы
мегрелы
рачвельцы

были "этническими группами"-это полная чушь,кто в теме сразу поймет,кто "омываем" русско-армянской пропагандой не поймет.

Даже дискутировать на эту тему не хочется.

[Ovod]

Очень глупо их сюда включать(ДТ это не вам).
Я еще могу понять хоть как-то,что
месхетинцы
мохевцы
мтиулы
пшавы
сваны
тушинцы
хевсуры

-это смесь грузинских и других народов,но чтобы

аджарцы (Я САМ АДЖАРЕЦ)
гурийцы
имеретины
ингилойцы
картлийцы
кахетинцы
лазы
лечхумцы
мегрелы
рачвельцы

были "этническими группами"-это полная чушь,кто в теме сразу поймет,кто "омываем" русско-армянской пропагандой не поймет.

Даже дискутировать на эту тему не хочется.

То что в статье армянско-русская пропаганда присутствует, это видно невооружённым глазом))
Но то что Грузия в политике училась у знаменитого северного брата тоже не обсуждаеться. То что Россия делала в с народами в масштабе всей России, очень даже похоже с политикой Грузии что она делала с народами в самой Грузии. Вы дали неограниченные права осетинцам, когда вы были в тесной дружбе, а к другим народам относились не так как требует устав кавказской этики. А это обсуждаеться?